— Между нами с ней все непросто, — после некоторого молчания произнес король, и я с облегчением выдохнула. Похоже, в ярость не пришел все-таки. И в то же время затронутая тема всколыхнуло во мне самой нечто такое, что до сих пор мучило, как бы я ни прятала это в глубинах души.
— Разумеется, непросто, — срывающимся от наплыва эмоций голосом произнесла я. — Вы не представляете, как сильно она вас любила… — мигом вспомнился медальон, который я теперь не осмеливалась носить на груди, боясь, что Кирмунд его узнает, и что теперь лежал на дне дорожной сумки. То, с каким трепетом я раньше разглядывала черты лица этого мужчины, и каким жестоким оказалось прозрение. — Она даже готова была понять и простить то, что вы убили ее отца и брата. Все бы отдала за то, чтобы быть рядом с вами, поддерживать, дарить свою любовь… Вы же… Вы просто растоптали ее чувства, — перед глазами расплывалась пелена слез, и я уже не могла различить выражения лица Кирмунда, молча выслушивающего мои слова. Но по какой-то причине он позволял мне это, не прерывал, и так долго копившиеся упреки выплескивались наружу неудержимым потоком. — Понимаю, что вы не испытывали к ней никаких чувств, а сострадание, как я уже убедилась, вам совершенно чуждо… Но зачем же так?.. — я всхлипнула. — Вы растоптали всю жизнь этой девочки, дали понять, что будущего у нее тоже нет. То, чему вы хотите ее подвергнуть… По-вашему, это не значит «причинить вред»? Убивать ее малышей только за то, что они родятся не той крови, не разрешать воспитывать собственных детей…
— Послушай меня, — он осторожно привлек к груди мое сотрясающееся от прорвавшихся наружу рыданий тело. В этот раз действовал бережно и нежно, гладил по спине, пытался успокоить. Но это лишь усугубляло мою душевную боль. Я прекрасно осознавала, что если бы Кирмунд знал, кто на самом деле стоит перед ним, то лишь порадовался бы моим страданиям. — Того, что я скажу тебе сейчас, не говорил еще никому. Сам не понимаю, почему хочу открыться тебе… — Кирмунд тяжело вздохнул и еще крепче прижал к себе, не давая возможности поднять голову и посмотреть в его лицо. — Возможно, ты удивишься, но раньше я испытывал определенные чувства к Адале.
Я дернулась, словно меня молнией ударило. Показалось, что ослышалась или что-то не так поняла.
— Это не было любовью или даже страстью, — продолжал Кирмунд, задумчиво поглаживая мою склоненную к его груди голову. — Какое-то тепло, симпатия. Я должен был отдать приказ убить эту девочку, как и других, в ком есть кровь Серебряных драконов. Или уничтожить сам. Но не мог… Даже в том состоянии, в каком тогда находился… Ты не представляешь, что со мной тогда было… И не можешь до конца представить, ведь в тебе нет звериной сущности. Во мне как раз пробуждались силы дракона. Инстинкты, которым вместо того, чтобы учиться управлять, я дал полную волю. Уничтожал, истреблял, выплескивал свою ярость, даже не пытаясь ее сдерживать. Считал тогда это правильным. Но даже в том состоянии не смог причинить вред Адале. Не знаю, почему, но мой зверь воспринимал ее как что-то близкое себе. Меня это удивляло и даже злило, но я ничего не мог поделать с этим. Все, что я наговорил ей тогда, как себя вел — и сам прекрасно понимал, что вряд ли смогу осуществить на самом деле.
О, Серебряный дракон, надеюсь, король не слышит сейчас, как колотится мое сердце. Я просто не могла поверить в то, что он говорит. Неужели опять игра? Изощренная, умелая. Игра на моих чувствах в желании добиться полного подчинения, покорить меня. И проклиная себя за это, я поневоле поддавалась. Впитывала каждое слово, проливающееся бальзамом на израненное, полное незарубцевавшихся шрамов сердце.
— Но этого уже нет… — снова ворвался в сознание голос Кирмунда, выдернув из зыбкой пелены. — Когда я увидел ее спустя четыре года, не испытал совершенно ничего. Возможно, та симпатия, которую питал к ней, объяснялась только откликом на ее собственные чувства. Но теперь Адала ненавидит меня и боится. Прежних чувств не осталось как с моей, так и с ее стороны. Но ты можешь быть уверена в одном… Я не причиню вреда твоей подруге. Она останется моей королевой, станет матерью моих детей, чтобы я к ней ни питал.
— И вы не собираетесь уничтожать детей с кровью Серебряных драконов? — недоверчиво спросила я, все же отлипая от его груди и пытаясь понять по лицу мужчины, что же им движет. Кирмунд смотрел задумчиво, и я не могла понять, что происходит в его душе.
— Нет. Но они не будут иметь тех же прав, что дети с кровью моих предков.
Внутри опять шевельнулась неприязнь. Он сделает все, чтобы низвести избранников Серебряных драконов до положения низших, отверженных. Разве я могу допустить это?
— Ты снова злишься на меня, — король нахмурился. — Не могу понять, что делается в твоей голове.
— А разве вас это вообще должно заботить? — с горечью отозвалась я. — Мне казалось, я нужна вам не для того, чтобы вести разговоры по душам.
Кирмунд нахмурился, лоб прорезала глубокая складка. В этот раз я его все-таки достала. Хотя понять не могу, чем. Всего лишь констатировала истину — я для него всего лишь желанное тело, с которым можно развлечься и утолить плотские потребности.
— Ты вообще слушала сейчас, о чем я тебе говорил? — раздраженно рявкнул король, снова впечатывая в дерево. Невольно охнула, ощутив болезненный толчок в спину. — Предпочитаешь не слышать и считать меня чудовищем — твое право. Я больше не стану разубеждать тебя в этом.
Не давая возможности хоть что-то ответить, Кирмунд грубо впился в мои губы, сминая сопротивление. Ощущения были болезненными и неприятными — я в полной мере осознавала, что в нем сейчас говорит, скорее, злость, а не страсть. В мятущемся мозгу даже мелькнула мысль о том, чем это может быть вызвано. Кирмунд ведь говорил, что ни с кем еще не возникало желания говорить так откровенно, как со мной. Он открыл мне душу, а я предпочла плюнуть в нее, найти новый повод ненавидеть, чем попытаться понять. И именно на это он сейчас злится.
Я попробовала отстраниться, сказать что-то, что могло бы исправить ситуацию, но мне не дали такой возможности. Кирмунд принял мои правила игры, и теперь предпочтет видеть во мне и правда лишь сексуальную игрушку. Вряд ли больше позволит проникнуть в свою душу. Почему от этого так больно? Гораздо больнее, чем от его грубых действий.
Ощутила, как его рука задирает мне платье и срывает нижнее белье. В этот раз Кирмунд даже не пытался подготовить, пробудить страсть. Закинув мои ноги себе на бедра, резко ворвался внутрь тела. Мой болезненный крик задохнулся в его рту, не найдя никакого отклика. Мужчина врезался в мое лоно грубыми неистовыми толчками, проникая до основания, наказывая, добиваясь только собственной разрядки. А мне хотелось рыдать от собственной беспомощности и протеста.
Я больше не желала понимать и принимать его мотивы. Внутри снова пробуждались ненависть и жажда мести. Никогда не прощу ему того, что вот так взял меня сейчас — как шлюху, недостойную того, чтобы видеть в ней еще и личность, человека. В этот раз я не испытывала никакого удовольствия от близости с Кирмундом. Была только боль от его яростных движений внутри моего тела и желание, чтобы это поскорее закончилось. Когда он, наконец, извлек член и кончил мне на бедро, содрогнулась от гадливого отвращения. Показалось, что на мне просто справили естественную нужду.
Кирмунд отстранился и отошел, и я физически ощутила тяжелую гнетущую атмосферу, сгустившуюся вокруг него.
— Теперь будет только так, раз ты этого хочешь, — холодно бросил он и отвернулся. — Приведи себя в порядок и идем к остальным.
С трудом пытаясь сдержать рвущиеся наружу слезы обиды и боли, я кое-как вытерла травой следы его разрядки с собственного тела, одернула платье и попыталась привести в порядок прическу. С последним справиться оказалось труднее всего — шпильки рассыпались по земле, а из-за застилающей глаза пелены слез я почти ничего не видела. В конце концов, просто собрала волосы в пучок и глухо проговорила:
— Я готова.
— Отлично.
Он двинулся вперед, даже не сомневаясь, что последую за ним. Возникло сильное желание сделать назло и сбежать, но я отбросила его, как совсем уж глупое. Чего этим добьюсь? Даже если удастся уйти от него, в чем сильно сомневаюсь, то могу натолкнуться на опасность пострашнее. Нет уж, всему свое время. Сегодня торжествует он, но однажды ситуация изменится. Буду в это верить, и пусть эта мысль придает мне сил.
Эльма изменилась в лице при виде меня, когда я вслед за королем вышла на место привала — наверное, совсем уж жалкое зрелище увидела. Остальные старательно отводили глаза. Ретольф нахмурился, но ничего не сказал. Но представляю, что у него в голове сейчас творилось. Наверняка лишь укрепился в своем решении отправить Кирмунда на тот свет. И я была с ним в этом полностью солидарна. Сев рядом с подругой, тупо уставилась в пустоту, пытаясь совладать с клубящимся внутри вихрем эмоций.
— Поешь чего-нибудь, — мягко сказала Эльма, сунув мне в руку миску с кашей и мясом. — Ты ведь и утром ничего не ела.
— Спасибо, но что-то не хочется, — выдавила я, помотав головой.
Она только вздохнула. Кирмунд, злой и мрачный, сел поодаль от всех и теперь механически поглощал поданную ему еду. На меня он вообще не смотрел, словно я была пустым местом. И это еще сильнее злило. Я вздохнула с облегчением, когда мы снова тронулись в путь.
Надеялась, что этим вечером король не станет принуждать к близости и я хоть немного смогу прийти в себя. Напрасно. Сразу после ужина, который я все же съела, пусть и без особого желания, поднялся и велел мне следовать за ним. Ублюдок. Я едва сдержалась, чтобы не выкрикнуть это ему в спину. Но пришлось подняться и двинуться за Кирмундом, иначе с него станется выместить злость на Эльме.
Едва полог палатки опустился за нами, Кирмунд развернулся и схватил меня за плечи. Притянул к себе, глядя с каким-то странным выражением.
— Ненавидишь? — коротко спросил и стиснул зубы.