Избранное
Проза Имре Шаркади
В лице Имре Шаркади, трагически погибшего в апреле 1961 года, венгерская литература потеряла талантливого прозаика, драматурга и публициста, одного из наиболее одаренных представителей поколения «светлых ветров», как называют в Венгрии мощный отряд молодой интеллигенции, свежим потоком влившийся в общественную и духовную жизнь после Освобождения.
Смерть застигла 39-летнего Шаркади на пути к новому творческому взлету. Только что была окончена одна из лучших его драм — «Потерянный рай». И вышла из печати повесть «Трусиха», свидетельствовавшая о преодолении писателем затянувшейся душевной и творческой депрессии, вызванной мучительно им пережитыми драматическими событиями осени 1956 года. Этой повести, предвозвестившей подъем венгерской прозы 60-х годов, смело указавшей на новые для венгерской литературы того времени стороны жизни, в творчестве самого Имре Шаркади, к сожалению, суждено было стать итоговой, завершающей.
Краткий и стремительный путь Имре Шаркади в литературе — между первой и последней прижизненными книгами которого лежит всего двенадцать лет — был отмечен крупными успехами и временными неудачами, почетными литературными премиями и острыми дискуссиями в критике. Путь этот, однако, при всей сложности и даже противоречивости идейно-творческой эволюции писателя, лежал на общем направлении художественных исканий новой, народившейся на крутом историческом повороте литературы, основы которой закладывались в народной Венгрии вместе с основами социализма.
«Он глубоко и с полной вовлеченностью пережил и отобразил крайние антиномии переходной эпохи, взятые почти во всех их аспектах, всех фазах их развития, — писал о Шаркади исследователь его творчества венгерский критик Ласло Б. Надь. — Пользуясь словами Лёринца Сабо, одного из любимых поэтов Шаркади, «он жаждал познать все человеческое: и ведущее к благу, и влекущее в ад». Отсюда и очевидная переходность, огромная внутренняя напряженность его творчества, в котором с исключительной художественной силой запечатлелись социальные коллизии первых лет социалистического строительства, а позднее — важнейшие моральные проблемы нового общества». Творчество И. Шаркади многообразно по своим истокам. В нем отразились черты социального реализма Жигмонда Морица, крупнейшего венгерского прозаика первой половины XX столетия, традиции которого Шаркади сознательно продолжал, и новые веяния современной интеллектуальной прозы. Многое воспринимая от своих старших современников — видных «народных писателей» Дюлы Ийеша, Ласло Немета, Петера Вереша, он в то же время нередко опережал их в распознании новых фактов стремительно меняющейся реальности. В новеллах и репортажах, повестях и пьесах Шаркади мы встречаем полнокровные, запоминающиеся образы духовно раскрепощенного, осознавшего свое место в жизни человека социалистического общества и обрисованные не менее достоверно, нелепые лики обреченных на гибель «одиноких хищников», пытающихся противостоять неумолимому течению истории.
Многообразие художественных поисков и отображенных писателем социальных типов и жизненных ситуаций характеризует и настоящую книгу, в которой впервые на русском языке с достаточной полнотой представлена проза Имре Шаркади.
Становление Шаркади-писателя проходило в период с 1945 года, сразу же воспринятого им как «начало нового летосчисления», по 1949-й, поворотный год, когда процесс демократизации страны привел к решающей победе сил социализма. К моменту Освобождения у И. Шаркади, родившегося в 1921 году в семье чиновника дебреценской городской управы, — годы учебы в гимназии и на юридическом факультете Дебреценского университета, первые, не слишком удачные литературные опыты и поденная работа газетчика. В годы войны у начинающего писателя, несмотря на обширные познания и тонкую наблюдательность, еще нет устойчивых убеждений; отравляющая атмосфера хортистской действительности, неспособность венгерского народа оказать активное сопротивление фашизму и националистической демагогии вызывают у него лишь скепсис, отчаяние, стихийный протест. Но вот наступает весна 1945-го, принесшая избавление от фашизма, и Имре Шаркади, подобно многим своим сверстникам, оказывается в гуще политических событий, безошибочно находит свое место в возрождающемся мире. Земельная реформа — первое крупное мероприятие демократической власти — приводит в движение огромные массы безземельного крестьянства. Шаркади, хорошо знакомый с миром окружающих Дебрецен хуторов, жизнью батраков и табунщиков Хортобадьской пусты, становится свидетелем и участником раздела земли, своими острыми выступлениями в печати активно вмешивается в преобразования и классовые столкновения на село. Через год — в 25 лет — он уже известный публицист, неутомимый сотрудник, а затем некоторое время заместитель редактора газеты Национальной крестьянской партии, работающий рядом с П. Верешем и Й. Дарвашем. По воспоминаниям современника, Шаркади «трудился с неслыханной работоспособностью, нередко практически один заполняя всю газету материалами… Плодовитость и легкость его тем более поражали, что он не нуждался, как, по крайней мере, казалось, в каком-либо плане, организованности, предварительном замысле… До сих пор остается загадкой, что на лету вручаемые им помреду или рассыльному страницы никогда не приходилось править — настолько ясной и продуманной была композиция, точными формулировки и акценты выходящего из-под его машинки импровизированного текста».
Более сложным оказалось найти путь к новой действительности в художественной прозе. Новеллы Шаркади 1947—1948 годов отражают прежде всего стремление осмыслить страшный опыт прошедшей войны, постичь природу обрушившегося на человечество фашистского зла, жертвой которого едва не стал и он сам, попав зимой 1945 г. в руки нилашистов, охотившихся за теми, кто уклонялся от воинской повинности. Однако мысль писателя движется пока что в отвлеченно философском русле, минуя анализ социальных отношений, порождающих насилие, зло, агрессивность. Не случайно многие из этих произведений написаны в форме притчи по известным мифологическим сюжетам («Ослепление Эдипа», «Борьба за истину», «Шкура сатира») или фольклорным мотивам («Каменщик Келемен»), в других действие перенесено в иную, не венгерскую, реальность, как в рассказе «Повстанцы» — эпизоде гражданской войны, разгоревшейся в 1946 году в Греции.
Антифашистским по своему иносказательному смыслу произведением является новелла «Каменщик Келемен». Это переложение известной венгерской народной баллады, основанной на древнем поверии, требующем жертвоприношения при возведении крепостных стен. Двенадцать каменщиков без устали кладут стены замка, но всякое утро застают кладку разрушенной. Чтобы изгнать разрушающих их труд духов, мастера, повинуясь поверию, решают замуровать в стену первую женщину, которая приедет на строительство повидать мужа. И только один Келемен не согласен с этим бесчеловечным решением, но не смеет противиться воле остальных. Пагубность своего малодушия он понимает слишком поздно — когда видит приближающуюся к строителям жену Анну. Почему же я молчал, мелькает в мыслях каменщика Келемена, «мне бы надо сказать громко, а может, и не говорить вовсе, а пойти на Болдижара, на сатану этого» (мастера, настоявшего на жертвоприношении). Не голос ли венгерского солдата-крестьянина, обманом и насилием втравленного своими господами в кровавую бойню, звучит в этих словах? Но этот протест, слабый и невысказанный, тут же сменяется в душе Келемена страхом перед товарищами и сознанием неотвратимости трагической развязки.
Подлинный облик фашизма показан И. Шаркади в «Дезертире» — одной из лучших новелл во всей венгерской прозе первых послевоенных лет. И здесь, как и в «Каменщике Келемене», в центре внимания стоит поведение безропотной жертвы, проблема «непротивления насилию». Однако язык реальной ситуации, созданной в этой новелле, позволяет писателю более ясно сформулировать свою позицию, взвесить меру ответственности не только беспощадных убийц, но и их безропотных жертв. Герой этой потрясающей своей простотой новеллы, одетый в солдатскую форму безымянный венгерский крестьянин, истосковавшись по теплу родного очага, безо всякого умысла дезертировать, решается самовольно навестить семью. Застигнутый врасплох карателями-нилашистами, он, даже не пытаясь объясниться или хоть как-то протестовать, безропотно встает под дула их автоматов. Свой приговор автор выносит не только и даже не столько убийцам — чудовищность их преступлений и так очевидна, — сколько таким вот запуганным, бессловесным существам, предпочитающим смерть риску.
Настоящего героя военной темы Шаркади найдет много позже — в образе табунщика Андраша Буйдошо, с несгибаемым упорством противящегося разграблению страны отступающими фашистами («В Хортобади», 1954). В конце же 40-х годов поиски писателя приводят к созданию духовно деформированных абсурдной бесчеловечностью войны «антигероев», которые, если и восстают против зла, то делают это бесцельно, подобно поручику Жигмонду из рассказа «Нисхождение в ад» (1948), с циничным равнодушием убивающего немецкого солдата, только чтобы убедиться в собственной силе.
Шаркади-публицист, достаточно четко ориентирующийся в политической обстановке первых послевоенных лет, в художественном творчестве пока не в силах найти верное решение стоящих перед ним мировоззренческих вопросов, прежде всего вопроса о том, кто повинен в деформации человеческой личности, — человек или социальные обстоятельства его жизни. Попытки решить его в отрыве от реальной жизненной материи приводят к идейно бесплодному интеллектуальному эксперименту — незавершенной повести «Симеон Столпник» (1948), герой которой, аскет на новый лад, отгородившийся от мира непроницаемой стеной презрения и ненависти, вымещает на окружающих свои личные неудачи, сознательно приумножает все зло и пороки, какие только встречаются на его пути. Повесть Шаркади направлена на развенчание индивидуалистической философии жизни и анархистских представлений о свободе, однако этого еще явно недостаточно для выработки творческой позиции, утверждающей иной, исторически осознанный идеал свободы.