— Н-да-а… — Фомин посочувствовал от души. — У вас тут, конечно, и ставки мизерные. У тебя, к примеру, сколько рэ?
Володя с ужимкой назвал свои «рэ».
— Не разживешься. У тебя ведь мать и сестра. Кстати, как они?
— Мама умерла, сестра в этом году кончает десятый класс. Собирается подавать в Строгановское. Самостоятельная особа. Но вот познакомилась с примитивистами из Москвы…
Фомин перебил:
— С какими примитивистами?
— Да это я их так называю. Трое халтурщиков расписывают у нас новое кафе. Они втолковали Таньке, что талант талантом, но нужна еще и подготовка, годик работы с квалифицированным преподавателем. В Путятине такого не найдешь, надо ехать в столицу, а там берут за урок пять рублей… Нам с Танькой не по карману.
— А они сами не набивались в преподаватели?
— Нет, для них пятерка не заработок. Примитивисты сейчас в моде, особенно у торгового начальства.
— Ну, а вообще какое они произвели на тебя впечатление?
— Подозреваю, что в юности все они получили приличное образование.
— Твоей Ольге Порфирьевне они почему-то не понравились.
Володя вздернул тощими плечами.
— Она человек старых вкусов и с художниками — не только с этими — у нее давняя вражда. У нас в музее со времен Кубрина хранятся альбомы с образцами русских и французских ситцев. Были случаи, что творческие личности вырывали тут листок, там листок. Узорчик стянут и выдадут на текстильной фабрике за свой. А как уличишь, если образец исчез? Мы теперь альбомы на руки не выдаем. Садись в кабинете директора и листай, а Ольга Порфирьевна сидит и глаз не сводит.
— У тебя с ней хорошие отношения?
Киселев тонко улыбнулся.
— Я бы сказал, разнообразные отношения.
— А что бы ты сказал о вдове художника Пушкова, — Фомин заглянул в блокнот, — о Вере Брониславовне?
На этот раз Киселев не спешил с ответом.
— Умна, — начал он, подумав, — очень энергична, обладает несомненной деловой хваткой, умело включилась в посмертную славу своего мужа. Однако всегда жалуется на свою непрактичность. В Москве легенды ходят о ее простоте.
— Ты ее не очень-то любишь, — заметил Фомин.
— Возможно. А она, кажется, не очень-то любит ту, с которой написан портрет в турецкой шали.
— С Ольгой Порфирьевной у вдовы хорошие отношения?
— Они держатся как задушевные подруги, но на самом деле она Ольгу Порфирьевну терпеть не может, потому что такое общество ее старит. Еще у тебя есть вопросы?
Фомин закрыл блокнот и достал из кармана пачку сигарет.
— Закурим?
— Я не курю.
— Правильно делаешь. — Фомин чиркнул зажигалкой, затянулся. — Слушай, Володька, сколько же лет мы с тобой не виделись?
— Через месяц, когда моя Танька сдаст экзамен, исполнится ровно восемь.
— Надо бы встретиться, потрепаться. Расскажешь, как ты тут жил все эти годы.
Киселев смешливо покрутил головой.
— Нет уж, давай условимся рассказывать про эти годы по очереди. Немного я, потом немного ты, потом опять немного я… Согласен?
— Чудишь ты, Володька, — Фомин натянуто улыбнулся, — какие-то дурацкие условия ставишь.
Киселев надул щеки и по-мальчишечьи прыснул.
— Слушай, Фома, а ведь ты меня заподозрил!
— Нет, ты совсем спятил! — возмутился Фомин.
— Честное слово, заподозрил! — с удовольствием повторил Киселев. — В расследовании этой кражи ты, Фома, главное — остерегайся идти по шаблону. У людей твоей профессии, как я замечал, есть склонность к шаблону. А тут другой случай, поверь мне! Вот представь себе горбатого и слепого. Кто из двух больше хотел бы, чтобы все люди ослепли? Ведь не слепой, нет! Горбатый — вот кому это было бы кстати.
Фомин глядел на него и крутил пальцем у виска.
— Ты, Кисель, как я убедился, имеешь привычку выносить суждения по множеству вопросов, не заботясь о мало-мальски подходящих доказательствах. Например, только что с умным видом пустился рассуждать о шаблоне. Среди преступников не так-то много встречается гениев, которые находят оригинальные пути. В преступлениях, напротив, встречается шаблон, и при расследовании полезно прикинуть, какой шаблон мог быть использован в данном случае.
— Например? — заинтересовался Киселев.
— Например, знаток искусства вступил в контакт со знатоком иного сорта. Один разбирается в живописи, а другой в том, как проникнуть в запертое, но плохо охраняемое помещение.
— Но ведь ты не обнаружил следов взлома! — вскричал Киселев.
— Обнаружил или не обнаружил — об этом еще говорить рано. — Фомин нарочно темнил. — А теперь спасибо тебе за ценные сведения, можешь быть свободным и не сочти за труд сказать тете Дене, чтобы она зашла ко мне.
Оставшись один, следователь слегка выдвинул верхний ящик письменного стола. Там сверху лежала четвертушка ватмана, на ней затейливым шрифтом было выведено «Таисия Кубрина» и вычерчена виньетка.
— Вот оно что! — сказал Фомин самому себе и задвинул ящик.
Дверь отворилась, и вошла старуха в черном платке.
— Ольга Порфирьевна велели передать, что они уехали с Верой Брониславовной и сегодня на работе не будут.
«Вот это оперативность!» — подумал Фомин.
— А ты чей же? — спросила тетя Дена, усевшись напротив следователя. — Не внук ли Фомина Ивана Степаныча?
За исключением Киселева весь крохотный штат музея оказался женским. Фомин уловил, что Ольгу Порфирьевну тут недолюбливают за строгость и будут рады, когда она, наконец, уйдет на пенсию, а ее место займет Володя Киселев.
— Уж такой он добрый, со всеми уважительный.
Известно, что женщины наблюдательней мужчин, памятливей на всякие мелочи. А в провинции вообще наблюдательность развита сильнее, чем в больших шумных городах. Про московских художников Фомин получил в музее весьма обширную информацию.
В тройке художников за главного считается Юра, у него борода цвета пеньки. Юра был в музее только один раз. Прямиком прошел в зал Пушкова, постоял перед знаменитым портретом и быстро удалился. Сейчас Юра в музее не показывается. Копию с портрета девушки в турецкой шали писал художник с рыжей бородой, его зовут Саша. Он работал в музее целую неделю. Когда стоял за мольбертом, то непременно разговаривал вслух сам с собой. В таких разговорах отзывался о самом себе очень плохо, попросту говоря, ругал себя последними словами. Бросит кисть и пойдет бродить по музею, словно что-то потерял. Одним словом, на сотрудниц музея Саша произвел впечатление немного чокнутого. За ним несколько раз заходил чернобородый Толя, он в бригаде художников вроде бы за младшего, подай-принеси. На нем все покупки, и ушлый Толя уже завел знакомство со всеми продавщицами, но только в продовольственных магазинах. На промтовары у бородачей, как видно, денег нет. Они вообще живут экономно, не пьют, даже не ходят поесть в ресторан, а готовят обед на электрической плитке. Толя сам об этом рассказывал, он парень вежливый, всегда здоровается, где бы ни встретился, только взял себе привычку и в булочной, и в молочной, и в овощном брать все без очереди. Но этим и местные иные отличаются, не только москвичи.
— Работая в музее, художник уносил копию каждый раз с собой или оставлял? — заинтересовался Фомин.
— Он ее в угол ставил и завешивал тряпкой. Только один раз было унес. Он в тот день очень злился, прямо перекосило всего.
Фомин установил, что работу над копией рыжий Саша закончил пять дней назад и больше его в музее не видели. Он теперь вместе с теми двумя что-то малюет в кафе. Там стена вся сплошь стеклянная, с улицы все видно. Как-то там, у художников, вертелась Танька Киселева. Сотрудницы музея обсудили этот факт между собой и решили, что хотя б и сплетня, а старшему брату знать надо, ведь он у Таньки и за отца, и за мать. О чем Володя с ней после говорил, в музее не любопытствовали, но Танька больше в кафе не бегает. И слава богу. Ничему хорошему ее там не научат.
Спрашивал Фомин сотрудниц музея и про владельца синего «Москвича». Выяснилось, что он тут побывал не один раз, а два. Номер машины женщины не запомнили, но первая буква была «Ю». Из-за нее у них был спор насчет городов, начинающихся на «Ю». Есть такие или нет. А сам приезжий произвел в музее впечатление интеллигентного человека. Приезжие обычно осматривают только зал Пушкова, что является для музея обидой. А этот обстоятельно прошел по всем залам, интересовался и природными богатствами, и историей Путятинской мануфактуры, и знаменитой стачкой.
Закончив опрос сотрудников, Фомин пошел звонить по телефону своему начальству, что дело о краже из музея оказалось не пустяковым.
Кабинет хозяина Путятинской мануфактуры и рядом зальце для конторщиков были расположены таким образом, чтобы мануфактурный дух не проникал в прочие апартаменты. Пройдя двором и поднявшись по лестнице, Фомин из застекленной галереи, через зальце добрался до кабинета. Здесь все сохранилось в том виде, в каком оставил свое святилище сбежавший за границу Кубрин. Кожаные кресла, кожаный диван, книжные шкафы с резными колонками, письменный стол с львиными мордами на дверцах. Сыщик-эрудит определил бы в убранстве кабинета тот стиль, который в России предшествовал вторжению деловой мебели шведского производства. Но Фомин — как правильно заметил его бывший одноклассник — не был еще эрудитом. Читать он не любил с детства — поэтому его не заинтересовали книжные шкафы, сквозь зеркальные стекла которых поблескивало золотое тиснение на корешках.
Поговорив со своим начальством, Фомин подумал немного и позвонил в приемную председателя горсовета.
Секретарша председателя весело ответила, что товарищ Колосков действительно принимал сегодня утром вдову художника Пушкова. Именно с ней он и укатил неожиданно на родину Пушкова в деревню Нелюшку. Вряд ли он сможет обернуться с такой поездкой до конца рабочего дня, хотя туда теперь хорошая дорога, асфальт. А между тем ему все время звонят: у него сегодня по плану два важных совещания и никто не может понять, какая муха его укусила.