И Ольга Порфирьевна, глядя вслед синему «Москвичу», тоже подумала о Фомине. Ее опять охватило тревожное, гнетущее предчувствие. Нет, эта поездка добром не кончится, что-то должно непременно случиться.
Из гостиницы звонить в милицию не хотелось, и Ольга Порфирьевна поспешила к себе в музей.
…Володя еще загодя наметил, что попросит остановить машину на пятом километре. Там шоссе взлетает на холм, с которого можно кинуть прощальный взгляд на Путятин.
Рядом с ним Спартак Тимофеевич философствовал на вечные темы:
— Почему так? В Путятине все улицы разбиты, годами не ремонтируются, а выедешь за город — глядите! — асфальт целый, лоснится. В городе мосты через речку старые, деревянные, а за городом через железную дорогу построен великолепный виадук. И так, знаете ли, всюду, во всех центральных областях. Въезжаешь в город — прощайся с гладким асфальтом.
Вера Брониславовна вовремя бросала восхищенные реплики, и Спартак Тимофеевич исполнялся уверенности, что сегодня он на редкость красноречив, умен и обаятелен. А машину ведет — залюбуешься! На третьем километре Спартак Тимофеевич заметил, что забыл задвинуть рукоятку воздушной заслонки, но и это не испортило ему настроения — он затолкал рукоятку ладонью, мотор перестал реветь, перешел на тонкое жужжание, машина покатила веселей, и разговор делался все интересней.
Володю после километрового столба с цифрой «4» одолела нервная дрожь. Он не успел ее побороть, как дорога пошла на холм.
Наверху была оборудована смотровая площадка с ротондой на кургузых толстеньких колоннах.
— Остановитесь, пожалуйста, — попросил Володя, — Вера Брониславовна хочет полюбоваться. Отсюда открывается прекрасный вид.
Спартак Тимофеевич лихо притормозил у самых ступенек, ведущих к ротонде.
— Володя, вы чудо! — восхитилась Вера Брониславовна. — Но удобно ли задерживаться здесь из-за меня? Я ведь дала себе слово не обременять Спартака Тимофеевича просьбами.
— Что вы! Что вы! — возразил тот. — Конечно, полюбуйтесь.
Володя подал руку старой даме и повел ее вверх по шершавым бетонным ступеням, обрамленным с обеих сторон бетонными шарами, выкрашенными в голубой цвет. Обернувшись, он увидел, что Спартак Тимофеевич остался пока внизу, открыл капот и что-то там ощупывает с озабоченным видом.
— Я все знаю! — сказал Володя, крепче взяв ее под руку. — Портрет у вас. Я видел ваши вещи, когда их укладывали в багажник. Портрет в большом чемодане.
Она тяжело дышала от нелегкого для нее подъема, а он все говорил.
— Вы ее ненавидите — я знаю! Вы придумали, будто бы она была рада скандальным слухам. Это все неправда. Я уверен, что ее возмутили все эти выдумки газетных репортеров и дешевый вымысел бездарного критика, охотно подхваченный публикой. Вот причина их ссоры. Ну и наверное, она его не любила. Но что теперь докажешь? Ничего… — Володя чувствовал, как все тяжелее опирается о его руку старая дама. — Верните «Девушку в турецкой шали», — сказал он, понижая голос. — Я знаю, как вы ее вынесли из музея. То есть, конечно, не вынесли, а сбросили, да? Вы остались одна в зале, никого поблизости не было — вы прошли в голубую гостиную, открыли балконную дверь… Так? Под балконом растет сирень, картина упала в кусты. Вы ведь любите гулять перед сном? Вы пришли и унесли картину к себе в номер. Так? — Он отпустил локоть Веры Брониславны. Они остановились. Внизу раскинулся город, над ним возвышался на холме обнесенный крепостными стенами монастырь. Речка, обогнув холм, сделала поворот и подошла к мрачным красно-черным корпусам Путятинской мануфактуры. — Верните картину! — негромко и уверенно сказал Володя. — Верните, и я никому не скажу. Даю честное слово.
Вера Брониславовна, прищурясь, глядела на лежащий внизу Путятин, будто что-то искала среди крыш и макушек деревьев. Володя ожидал, что она станет изворачиваться и, быть может, заплачет, но она спросила жестко и деловито:
— Как вы собираетесь объяснить там? — она показала в сторону города.
— Даю вам честное слово, — со всей силой повторил Володя, — никто не узнает, что это вы.
— Хорошо, — сухо и бесцветно проговорила она, — можете его взять. Я вам верю. Идите.
— Спасибо! — радостно выпалил он.
Вера Брониславовна осталась в ротонде, а Володя побежал к машине, открыл багажник и достал большой плоский чемодан. Замочки были заперты, но ключик болтался на золотом шнурке, привязанном к ручке чемодана. Володя отпер чемодан и поднял крышку. Картина, завернутая во что-то легкое, пестрое, лежала наверху. Володя на ощупь узнал раму и решил было не разворачивать, но все же не удержался и с одного угла откинул пестрый шелк. Она… Таисия Кубрина, своенравная купеческая дочка, жена красного кавалериста, замечательный исследователь Голодной степи.
Вера Брониславовна недвижно стояла в ротонде, опершись на тяжелую мужскую палку.
— Все любуетесь? Не наглядитесь? — К ней подошел улыбающийся Спартак Тимофеевич. — И правда, вид великолепный. Но поберегите восторги, я вам еще покажу Торжок. Вот где красота! И древний кремль, и дворянские особняки. И к тому же знаменитые пожарские котлеты!
На эту неуместную болтовню ничего не подозревающего человека Вера Брониславовна ответила милейшей улыбкой.
Володя сейчас восхищался выдержкой старой дамы. Прежде ему казалось, что уж он-то в совершенстве изучил ее характер. А выяснилось, нет, он Веру Брониславовну совсем не знал. Ему удалось дойти путем сложных оригинальных расчетов, что портрет Таисии Кубриной похитила именно она, и сделала это из противоречивых чувств, вызванных дурацкой шумихой вокруг «Девушки в турецкой шали», в которой отчасти была повинна и сама Вера Брониславовна. Но почему старая дама так вот сразу отдала похищенную картину? Испугалась, что Володя сообщит в милицию? Но кто бы там прислушался к его «дедуктивным выводам»? Посмеялись бы, и только.
Володя больше не испытывал ненависти к Вере Брониславовне, к ее кольцам и парижским духам, ко всем ее дамским и светским претензиям — вплоть до белой сирени, создающей творческую атмосферу. Володя сейчас очень искренне жалел старую даму. И кажется, он начинал ее уважать. Как ни говори, а Вера Брониславовна оказалась человеком с сильными чувствами.
Он подошел к ней, когда она спустилась к машине с помощью Спартака Тимофеевича. Кажется, Вера Брониславовна подумала, что Володя намеревается отдать ей то пестрое шелковое, во что была завернута картина.
— Это оставьте у себя, — сказала она.
— Оставляю до будущей весны, — ответил Володя и поклонился на прощание.
Спартак Тимофеевич усадил старую даму в машину, и они покатили. Володя подумал, что где-то в пути она все же узнает, кто ее везет — сын Таисии. Но у Веры Брониславовны хватит силы воли и на это.
Володя сел на бетонную ступеньку и стал дожидаться попутной машины в город. Он еще не придумал, как объяснит Ольге Порфирьевне — а главное, Фомину — внезапное возвращение «Девушки в турецкой шали». Ладно, еще есть время изобрести нешаблонный сюжет. Хорошо бы незаметно пронести картину в музей и повесить на стену.
Порожний самосвал промчался мимо Володи и резко притормозил.
— Кисель! Садись, подвезу! — Из кабины высунулся знакомый парень.
Бережно прижимая к себе портрет, Володя забрался в кабину самосвала. Хорошо, что встретился знакомый шофер. Володя только сейчас вспомнил, что у него ни копейки в кармане.
У въезда в Путятин, на правой стороне был издалека виден стеклянный скворечник ГАИ. Шофер снизил скорость.
— Ты гляди, а, — он толкнул Володю локтем, — кто стоит, а!
Рядом с «гаишником», затянутым в кожу и белые ремни, стоял и с усмешкой глядел на приближающийся самосвал как всегда уверенный в себе Фомин.
Знакомое лицо
Володя мог беспрепятственно ходить по городу, стоять в очередях наравне с домохозяйками, прогуливаться по пятачку, посиживать на скамейке в городском саду. Его не преследовала восторженная толпа поклонников, ему не досаждали расспросами: «Как вам удалось раскрыть преступление века?» Город ничего не знал. Ни-че-го… Володя свято исполнил обещание, данное вдове художника.
Любой детектив имеет право в финале закурить трубку и поведать потрясенным слушателям, как ему удалось распутать хитросплетения преступника. А Володя? Он блестяще — да, блестяще, к чему скромничать! — провел первое в жизни расследование, и что же? В финале на шоссе у въезда в Путятин ему пришлось уговаривать Н. П. Фомина: «Картина нашлась, и ладно. Что тебе еще нужно?» Фома внял мольбам и сказал, что не будет возбуждать дела. В конце концов, следователь тут ничего не терял. Это Володе досталось гордо нести свою безвестность. Рыжий Саша по-родственному не задавал лишних вопросов. Он взял у Володи картину, принес в музей и стал просить у Ольги Порфирьевны прощения за то, что снял картину со стены без спросу. «Но ведь всего лишь на денек! — заикался красный от стыда, совершенно не умеющий врать Саша. — Я не думал, что в музее перепугаются». Ольга Порфирьевна удовольствовалась на радостях такой грубейшей версией.
Проводив Таньку и Сашу в Москву, Володя засел за монографию о Пушкове. Вот в чем его призвание. «Я исследователь, литератор, а не какой-то детектив…» Но работа шла из рук вон скверно. Когда Танька была рядом, она то и дело приставала с глупейшими вопросами. Володя возмущался, вскакивал из-за стола, принимался воспитывать сестрицу, а тем временем мысль — важнейшая, может быть, даже гениальная! — напрочь вылетела из головы. Однако при Таньке, несмотря на все помехи, его посещало творческое вдохновение. А теперь… «Увы, излишне благоприятные бытовые условия не на пользу творчеству, — уныло говорил себе Володя. — Человеку необходимы тернии и преграды. Преодолевая их, обретаешь необыкновенный прилив энергии».
Танька в Строгановку не поступила. Она даже не осмелилась отнести туда свои работы. По совету рыжего Саши Танька подала на художественный факультет текстильного института. Володе принесли телеграмму: «Принята на ура воск». Володя вздохнул с облегчением. Даже если не «на ура», Таньке теперь не угрожает судьба вольной художницы. После института получит назначение на какую-нибудь фабрику, а то и вернется в Путятин…