— Как куда? — вскинулась старушка совершенно по-куриному. — Как куда? — повторила она. — В город. Он оттеля ехал. Повернул — и давай обратно. Ровно бы за ним гнались.
— Вы ее не слушайте! — вмешался солидно тот, в плаще и кальсонах. — Шофер никуда не уезжал. Что правда, то правда. Сбил или не сбил, этого я не видел, но где хотите готов засвидетельствовать, что он оставался на месте преступления.
— Уехал, — кротко возразила старушка. — На горбатенькой который. А у меня сон пропал. Отчего, беспокоюсь, он обратно повернул? Или дома что забыл? Легла, а не сплю. И вдруг как завизжит кто-то! Я — к окошку. Вдругорядь машина стоит. Большая, эта, — старушка показала сухонькой рукой на грузовик. — Что, думаю, приключилось опять на том же месте? Я скорей Игоречка будить. Может, людям техническая помощь требуется. Наконец добудилась. Он в одних трусах хотел выйти, я велела одеться. Пока пиджак искали… Приходим, а ты, Ерохин, вон там стоял и с тобой чужой человек…
— Она шофера имеет в виду, — обеспокоенно пояснил Фомину тот, в плаще и кальсонах, Ерохин. — Я с шофером находился, мы дисциплинированно ждали ГАИ. Ты, баба Маня, зря сбиваешь следствие. Вы ее извините, товарищ лейтенант, она старая, давно за восемьдесят.
— Восемьдесят седьмой! — с гордостью заявила баба Маня. — А вижу без очков. И тебя узнала! — сказала она Фомину. — Ты Вани-дружинника внук. Не сомневайся, пиши. Машина махонькая, горбатенькая, цветом белая, но вроде бы припачканная.
— Ты у меня молодец! — похвалил бабу Маню внук. — А теперь пошли баиньки. Дальше без нас разберутся. — Он обхватил ее за плечи и бережно повел.
Фомин недоверчиво покосился им вслед. Махонькая? Горбатенькая? Ну-ну… Не внучек ли навыдумывал?
— Его фамилия Шемякин, — подсказал догадливый Ерохин. — Родители неизвестно где. Бабушкин воспитанник. В данный момент нигде на работе не числится.
— А вот это ты, Ерохин, зря! — заметил тот же мужской голос, что спросил про ведьму.
— А что я? — окрысился Ерохин.
— Сам знаешь, что! — бросила в сердцах одна из женщин, повернулась круто и пошла, словно бы от греха подальше.
Фомин понял, что этот, в плаще и кальсонах, Ерохин, — мягко говоря, не очень хороший человек. Но пусть простят милицию хорошие люди — есть дела, в которых Ерохины полезней, чем они. Потому что хорошие люди за соседями не подсматривают, а Ерохины… Ого! Еще как! Спецы, профессионалы! Когда-то каждый шаг Кольки Фомина был у них на бухгалтерском учете. Каждое выбитое — не обязательно им — стекло! Каждое яблочко у него за пазухой — а не краденое ли из чужого сада?
Не ко времени он вспомнил собственное детство. Мир чуть не перевернулся от этого кверху ногами. И в перевернутом мире подозрительный Игорь Шемякин приобрел облик отличного парня, своего в доску, умрет, а не выдаст. Зато некий в плаще и кальсонах, Ерохин, словно бы сделался тайным преступником. Кого-то убил, зарыл у себя в подполе и живет — не тужит.
Фомин возмущенно тряхнул головой — мир вернулся в нормальное положение.
Из дальнейшей беседы с местным населением он больше ничего примечательного не почерпнул. Работники ГАИ тем временем закончили составлять техническую характеристику. Фомин передал им жалобы жителей Фабричной на мотоциклистов. Это прямое дело ГАИ, а не милиции. Немного поколебался и — сказал про маленькую, горбатенькую.
Оба из ГАИ понимающе переглянулись.
— Горбатенькая?.. «Запорожец» первого выпуска, — задумчиво произнес лейтенант.
— Разворачивался неумело, чуть не угодил в кювет, — добавил старшина. — Ай да бабуля! Именно «Запорожец». — Он повел Фомина к обочине, где явственно виднелся на краю кювета след колеса. — Значит, бабуле машина показалась белой? И за рулем толстяк?.. Знаю я одного владельца белого «Запорожца», но он не толстый. Так, фитюлька…
— Кто это?
— Галкин, зубной техник. Свой драндулет он никому не одолжит. Наверное, угнали, а? У Галкина угнать — это, брат, надо уметь. Не знаешь ты Галкина!
Первым уехал с Фабричной лейтенант на желто-голубой «Волге». Потом старшина за рулем грузовика, усадив рядом Куприянова. Оставшись один, Фомин при утреннем свете еще раз осмотрел асфальт вокруг очерченного мелом места, густую лужицу крови и поехал в горотдел.
Оттуда он первым делом позвонил в больницу. Дежурный врач — кто-то незнакомый Фомину, судя по голосу, молодой — сообщил, что необходимые меры приняты, но пострадавший все еще не пришел в сознание.
— Надежда есть или нет? — начальственно нажал Фомин.
— На такие вопросы не отвечаю! — заносчиво ответил дежурный врач, и в трубке запищал сигнал отбоя.
— Пижон! — сказал Фомин и поглядел на часы.
Уже семь. Главный врач Галина Ивановна приходит ни свет ни заря. Вскоре можно будет ей позвонить. Если пострадавшего спасут, дело будет абсолютно простым. Он сам расскажет, что с ним приключилось. Мотоциклист его сбил, «Запорожец» или…
Фомин знал, что придумывание разных версий не его стихия. И фактов у него на руках маловато. К тому же еще неизвестно, ему ли достанется расследовать случай на Фабричной. Доложим начальству, что произошло за время дежурства, а там видно будет. Фомин достал из стола лист бумаги и грустно призадумался. Писанину он ненавидел. Но по работе ему доставалось писанины куда больше, чем увлекательных приключений. Пришлось даже обзавестись заново школьным словарем Ушакова. Фомин в него частенько заглядывал, боясь осрамиться перед судьями и адвокатами, читающими протоколы допросов.
В половине восьмого позвонил лейтенант ГАИ.
— Приветствую, Николай Палыч!.. Да тише вы, дайте поговорить! — В трубке слышался шум многих голосов. — Так вот, сообщаю. Белый «Запорожец» первого выпуска… Погоди, тут меня поправляют… Первого выпуска, но в прекрасном состоянии… принадлежит зубному технику Галкину. Угнан сегодня ночью не раньше половины двенадцатого… Погоди, тут меня поправляют… Не раньше чем без двадцати минут двенадцать. Владелец выглянул в окно, убедился, что машина на месте, и лег спать, а в шесть часов утра он проснулся… Погоди, меня поправляют… Проснулся с ужасным предчувствием, подбежал к окну и увидел, что машина исчезла. Он сразу же опросил соседей по дому… Можешь записать адрес: Гоголя, пятнадцать, двухэтажный дом… Соседи якобы не слышали ночью никакого шума, хотя обычно всегда указывали Галкину на то, что его машина превышает допустимые децибелы. Галкин считает поведение соседей подозрительным: они могли видеть похитителей, но не стали препятствовать и даже ликовали, предвкушая, что Галкина утром ждет удар… Погоди, тут меня поправляют… У Галкина гипертония. По данным на семь часов утра, давление двести двадцать на сто пятьдесят… это опасно для жизни… — Посторонние возгласы зазвучали громче. Фомин понял, что информацию корректирует сам владелец «Запорожца». — У меня все, — закончил лейтенант приглушенным голосом. — Значит, угон. Будем искать.
— Желаю успеха! — Фомин решил было приписать к случаю на Фабричной сведения о белом «Запорожце», но передумал. Не надо валить все в кучу. Угон — самостоятельное дело.
Опять зазвонил телефон.
— Милиция? Говорит Матвеева, главный врач больницы.
— Галина Ивановна! — обрадовался Фомин. — Здравствуйте. А я собирался вам звонить.
— Коля? Фомин? — У Галины Ивановны была удивительная память на пациентов. Она оперировала Фомина лет пятнадцать назад, можно сказать, вытащила с того света — его привезли из лагеря с гнойным аппендицитом.
— Галина Ивановна, я! Как там потерпевший? Пришел в сознание? Может говорить?
— Не может! — отрезала она.
— Умер? — вырвалось у Фомина.
— Типун тебе на язык! — прикрикнула Галина Ивановна. — Жив, но пока еще плох. Станет лучше — позвоню.
— Примерно когда?
— Тебе что было сказано? Позвоню!
Фомина заело любопытство: «С какой же целью она позвонила сейчас?» — но спросить Галину Ивановну он не решился, знал ее характер. Только предупредил:
— Я в девять сменяюсь. Если хотите позвонить мне… — Он назвал свой служебный телефон, словно бы случай на Фабричной уже числился за ним.
Она записала и стала расспрашивать про здоровье деда.
— Передай непременно, чтобы зашел ко мне показаться, а то я в горком нажалуюсь, что Фомин не следит за здоровьем. Понял? Так и передай. А теперь запиши… Бумага есть? Карандаш?
— Все есть. Я ж на дежурстве!
— Ну, пиши. Пострадавший — Александр Горелов. Работает слесарем в механическом цехе, живет на частной квартире, Пушкинская, тридцать шесть, на втором этаже, у пенсионеров Шменьковых… Записал?
— Спасибо, Галина Ивановна! Значит, он на какое-то время приходил в сознание? Он больше ничего не сообщил?
— Он вообще ничего не сообщил! — отчеканила Галина Ивановна. — Ты, Коля, каким был, таким и остался. В одно ухо вошло, из другого вылетело. Тебе русским языком было сказано: без сознания.
— Откуда же вам… — Фомин не договорил. Он не должен был доверяться словам врача «скорой». Он обязан был сам обыскать потерпевшего. Оказывается, документы при нем все-таки имелись. Или, может, письмо, квитанция…
Галина Ивановна не торопилась с ответом. Она заспорила с кем-то находившимся у нее в кабинете.
— Тут у меня один больной, — сообщила она наконец Фомину. — Умная, скажу тебе, голова! Приходит и говорит: «Если будут интересоваться из милиции…», и кладет листок, с которого я тебе диктовала…
«Это Киселев! — подумал с тоской Фомин. — Только он, больше некому. Опять Киселев!»
— Вот, даю ему трубку — не берет, — продолжала Галина Ивановна. — Кланяется тебе. Говорит, вы друзья детства. Киселев его фамилия…
Володя Киселев попал в больницу со сложным переломом голени. Дело было так. Утром он заглянул в исторический зал музея и увидел, что уборщица с помощью тети Дены устанавливает под главной люстрой хлипкую стремянку, створки которой соединяются лишь одним железным крючком. Старухи со свойственной их возрасту переоценкой собственных сил намеревались протереть запылившиеся хрустальные висюльки. Разумеется, наверх полез Володя. Уборщица и тетя Дена вцепились в стремянку, чтобы не разъехалась на скользком паркете. Она и не разъехалась. Подломилась верхняя перекладина, на которой балансировал Володя. Он сверзился, в общем-то, удачно. Высота потолка в зале — пять метров, а внизу — стекло витрины.