[11]. Сразу иначе отнеслись бы к тебе в этом Волковаре.
— Берлогваре… Тьфу, пропасть, неужели уже час ночи? Время позднее. Пора мне идти.
— Успеешь.
— Нет, я еще прогуляюсь. В два вернусь домой.
Надьреви хотел расплатиться за кофе и все три съеденные булочки. Но официант Марци посчитал ему четыре булочки, чего Надьреви не заметил. Он уже пожал Сирту руку, но тот напоследок еще подтрунил над ним:
— Да… и не щипи графиню за мягкое место.
— Ну, до свидания, джентльмен. Мы еще, возможно, увидимся. Но на всякий случай я тоже дам тебе несколько полезных советов. Если хочешь непременно прослыть настоящим джентльменом, то говори «миништр», «шокровище», «лэто».
— Благодарю тебя, на досуге обдумаю твои советы. А есть у тебя деньги на дорогу? Тебе безусловно надо купить кое-что.
— Деньги на дорогу мне пришлют; может быть, и на покупки хватит.
— Что ж, я искренне рад. Тогда мне не придется из-за тебя нести в ломбард мое элегантное пальто.
Надьреви направился к Варошлигету. Потом свернул в переулок. Прошелся по улице Вёрёшмарти до того дома, где жила Ирен Ш. Остановился и долго смотрел на окна четвертого этажа. Это была несчастная, неразделенная любовь. Душевное томление. Неосуществимые мечты о будущем. Красивые мучительные переживания, тяжкие вздохи. Потом, словно утомившись, он успокоился и пошел домой. Когда он проходил мимо какого-то трактира, там пиликала скрипка и хриплый голос пел с бесконечной тоской: «Я не хочу, чтоб бог тебя винил за все моя страданья и утраты». Остановившись, Надьреви слушал товарища по несчастью. Его стенания казались смешными. Сладкий тягучий голос вызывал улыбку. Надьреви двинулся дальше и сам принялся напевать: «А станет грустно, вспомни, кем я был, кем был я для тебя когда-то»[12].
После этого романса он спел еще два; на улице было тихо, тишина окутывала город, стояла ночь, и гулко отдавались его твердые шаги по булыжной мостовой. Ну и походка! Он ходил всегда, точно маршировал, вбивая каблуки в землю. Глядя на него со стороны, можно было подумать, что необыкновенная решительность характера неудержимо увлекает его вперед.
Дойдя до дому, он позвонил. Швейцар открыл дверь и встретил его дружелюбной улыбкой. Хотя в кармане у Надьреви нашлось бы немного мелочи, он не заплатил ничего. Все равно он задолжал привратнику за пять месяцев; оба они прекрасно знали, с какого дня вести счет. К этой сумме, правда, следовало прибавить три раза по сорок филлеров, потому что трижды за последние пять месяцев печальные мысли не давали Надьреви заснуть, он вскакивал среди ночи и бродил по городу. Часами кружил по улицам, а на рассвете усталый и продрогший возвращался домой. Верней, не усталый, а пресыщенный длинной прогулкой, потому что Надьреви понятия не имел, что такое физическая усталость. Однажды, во время духовного кризиса, в воскресенье в час дня пошел он в Варошлигет; но так как денег у него не было, чтобы посидеть где-нибудь в кафе, а может быть, просто не хватило душевного спокойствия, — он долго ходил, возвращался в город, потом снова шел в Варошлигет, бродил до трех часов ночи и не устал. Лишь довел себя до того, что сон перестал казаться ему глупой прихотью.
Сто крон прислали Надьреви из Берлогвара на дорожные расходы. Итак, пора было ехать. Он посмотрел в кафе расписание, записал, что поезд отправляется в девять вечера с Южного вокзала. В Э. приходит в два часа ночи, там надо ждать до пяти, пересесть на пригородный поезд, который в девять утра прибывает в Берлогвар. Надьреви составил телеграмму и отправил ее. Долго ломал голову, не зная, как написать адрес и текст. Телеграмма должна быть краткой. А какой адрес? Берлогвар, Берлогвари? Да это просто смешно. Графу Берлогвари, Берлогвар? Этот вариант не лучше первого. Или просто поместье Берлогвар? И так плохо. Писать титулы в телеграмме довольно нелепо. А если уже стоит «граф», можно ли обойтись без «его сиятельства»? Ненавистные слова! После долгого раздумья он остановился на следующем варианте: «Берлогвар, графу Андрашу Берлогвари».
У него было всего-навсего сто крон. На первое время. Впрочем, даже меньше, потому что и кафе и телеграмма стоили денег. За железнодорожный билет надо заплатить восемнадцать крон, как он прочел в расписании. Перед отъездом придется отдать долг швейцару, ровно пятнадцать крон. Кое-что оставить бедняжке матери. Она получила у почтальона деньги и тщетно надеется, наверно, что половина перепадет ей. Словом, едва хватит на мелкие покупки. А купить кое-что надо. По правде говоря, и чемодан следовало бы приобрести, ведь старый такой рваный, облезлый, что стыдно с ним ехать. У бродячего ремесленника и то лучше. На станции его будет ждать коляска, сказал Пакулар. Неужели с таким чемоданом садиться в коляску? Появиться у графов в своем единственном костюме, с потрепанным пальто на руке? Но он не в состоянии купить ни новое пальто, ни костюм, ни чемодан, без всего этого в крайнем случае можно обойтись. Что же нужно? Зубная паста, мыло, щетка для волос. К счастью, есть карманные часы, которые идут правильно. Надо записать, что взять с собой. Книги, конечно, чтобы готовиться к урокам. Носки. Господи, они все рваные. Носить-то их можно, но в стирку отдавать нельзя. Бедность — позор. Человек беззащитен, особенно бедняк. Не стыдиться бедности, лохмотьев, драных штанов, ботинок, откуда торчат пальцы, — вот в чем проявляется настоящая сила духа. Кому не нравится рвань, пусть даст новые ботинки. А кто стыдится дырявых башмаков? Не всегда тот, кто вынужден их носить. Впрочем, у него ботинки пока еще вполне приличные.
Надьреви пришел домой после полудня, чтобы собрать вещи.
— Сегодня вечером я уезжаю, — сказал он матери.
— Так скоро? — спросила она.
И укоризненно на него посмотрела. Такой уж у нее сынок, в последнюю минуту объявляет об отъезде. Не считает нужным поговорить, поделиться с ней. Право, нехорошо с его стороны.
— Да, сегодня вечером, — сухо повторил Надьреви.
— Почему же ты раньше не сказал?
— А что тогда было бы? Вы бы приготовили мой смокинг?
— Болтай себе, болтай. А вдруг у тебя нет чистого белья.
— Ну и что? Возьму с собой грязное.
— Я бы заштопала тебе несколько пар носков.
— И так могли бы заштопать.
— Конечно. У меня на все находится время. Сплю день-деньской.
— Я не говорил, что вы спите.
— У тебя есть две чистые рубашки.
— Захвачу обе.
— Ты гол как сокол.
— Знаю прекрасно.
— Надо хоть костюм погладить.
— Некогда уже.
— Вот потому и надобно бы тебе раньше позаботиться…
— Оставьте меня в покое, хватит попреков.
— От твоего чемодана ключ затерялся.
— Значит, не запру его.
— Выкрадут что-нибудь оттуда.
— Где? В дороге? Он же при мне будет.
— Мало ли где? У тебя вечно всё пропадает. Выкрадут прямо на глазах.
— В именье, что ли?
— И там бережливому человеку лучше держать свои вещи под замком.
— Они будут лежать в шкафу.
— У тебя на все готов ответ. Такой уж ты умный.
Надьреви тем временем снял со шкафа чемодан и, раскрыв его, окинул взглядом комнату, припоминая, где лежит то, что надо взять с собой. Мать принесла из кухни тряпку, обтерла чемодан. И, открыв шкаф, стала доставать белье.
— Эта ночная сорочка тоже рваная.
Надьреви не стал спрашивать, почему мать раньше не зачинила ее. Молча клал в чемодан кальсоны, бритву, точильный ремень…
Мать:
— Далеко этот… куда ты едешь?
— Берлогвар.
— Вот-вот. Где он?
— Там, где ему положено быть.
Мать замолчала.
Когда чемодан был упакован, Надьреви сказал:
— Теперь мне пора идти. К семи вернусь. Позаботьтесь, чтобы мне не пришлось ждать ужина.
— Не придется.
Ах, что за человек! Не сидится ему дома.
Надьреви явился в семь, наскоро поужинал свининой с савойской капустой и лапшевником с творогом. Он не различал, что ест, жевал механически, простая однообразная домашняя пища оставляла его равнодушным.
Потом простился с матерью. Пожал ей руку, подставил голову, чтобы мать поцеловала его в висок. Вот и все прощание.
— Береги себя! — сказала она напоследок.
— А не то украдут? — с мрачным юмором спросил он.
— И пиши. Чтоб я знала, как ты живешь.
— Прощайте.
До улицы Дамьянич дошел он пешком. Там остановил свободного извозчика. Эх, была не была! В Берлогваре ведь нет извозчиков, не будет и расходов на них.
Он купил билет во второй класс пассажирского поезда. Третий класс его не устраивал, он любил при возможности почувствовать себя барином. И к тому же не хотел, чтобы в Берлогваре, где его будут ждать с коляской, — немаловажное обстоятельство, — хотя бы кучер увидел, как он выходит из вагона третьего класса. И это считал он позором.
На вокзале купил он газету «Мадьярорсаг». Нашел пустое купе и сел у окна, по ходу поезда. Он и приехал заранее, чтобы занять хорошее место. Теперь бы еще остаться одному в купе. Но нет, вскоре пришел пожилой мужчина и сел напротив. Тогда Надьреви принялся просматривать «Мадьярорсаг». Обычно он читал газеты не очень внимательно, пробегал лишь заголовки, редко находил интересные для себя статьи. Передовицы. Внешняя политика. Внутренняя политика. Новости. Графиня Телеки призывает общественность оказать материальную помощь пострадавшему от пожара селу Кольто. Общество «Карпаты» ставит в Тарайке памятник Дежё Силади[13]. Одобрен проект Белы Раднаи памятника Петёфи в Пожони[14]. Благодарственные письма: «Я не мог ходить из-за мозолей…» Вот это по сравнению с прочим самое интересное: не мог бедняга ходить из-за мозолей, а теперь ходит… Надьреви отложил газету, рассмотрел получше сидевшего напротив пассажира. Худощавый пожилой мужчина, костюм поношенный, крахмальный воротничок не первой свежести… Надьреви стал глядеть в окно. Пришли новые пассажиры, купе вскоре заполнилось. Поезд тронулся. Сначала не спеша, потом быстро застучали колеса. Когда город остался позади, всё вокруг поглотила тьма; лишь изредка мелькали огоньки, освещенные окна. Стук колес, дробная тряска вагона рождали в Надьреви чувство движения; чувство это, сознание того, что он в пути, и волнующие мысли о чем-то неведомом и новом, ожидавшем впереди, целиком поглотили его, и, закрыв глаза, тщетно пытался он вздремнуть. Потом стал поглядывать на сидевшего напротив пассажира, готовый вступить с ним в разговор. Пассажир преспокойно курил сигару. «Коммивояжер какой-нибудь», — подумал Надьреви. Они умеют рассказывать забавные истории, много ездят, видят, слышат, наблюдают. У его приятеля Секача отец тоже коммивояжер. Он, правда, только анекдоты любит рассказывать. Знает уйму. Всегда в дороге, изъездил вдоль и поперек всю страну и зарабатывает кучу денег. В воскресенье вечером садится на поезд и только в субботу возвращается домой. Надьреви любит, обожает путешествия; что ни день — другой город, обедаешь в ресторане, спишь в гостинице, дома почти не бываешь, — хорошо! Давно уже переиначил он общеизвестную поговорку: в гостях — плохо, но дома — еще хуже. Дома невозможно забыть о печальной действительности. Постоянная борьба за существование, бедность, семья, мрачные воспоминания и неведомое будущее. В новой обстановке рождается обычно иллюзия, что ты освободился от всех пут, как бы родился заново, готов начать жизнь сначала и впереди — блестящие перспективы… Старик напротив курил и безнадежно молчал. Надьреви хотелось, отбросив всякие церемонии, сказать ему: «Давайте побеседуем, сударь, если вы не возражаете. Мы еще не знакомы? Не беда, сейчас познакомимся. О чем нам говорить? О чем угодно. Для начала я спрошу вас, куда вы едете. Потом скажу, что цель моего путешествия Берлогвар. Вот и начало беседы, дальше она потечет сама. Я, правда, не умею рассказывать экспромтом интересные истории, зато вы наверняка умеете. Расскажите что-нибудь. Например, куда вы ездили в последн