стороны, чтобы заглянуть им в лица. Одна из них была некрасивая, веснушчатая, с паклей на голове вместо волос; другая смазливая, по-городскому миловидная… Учитель остановился в нескольких шагах от девушек. Как с ними заговорить? Эх, была не была!
— Что из этого выйдет?
Странный вопрос, когда люди стирают. Прачки еще ниже склонили головы, проворней стали тереть грязное белье, ни та, ни другая не ответили. Надьреви стоял и терпеливо ждал. Потом подошел к ним поближе.
Тут из-за флигеля вышел маленький, усатый, краснолицый блондин. Приподняв круглую шляпу и подав учителю руку, он заговорил пронзительным голосом, точно отвечая урок:
— Барнабаш Крофи, здешний приказчик. — Надьреви тоже представился. — Знаю, что честь имею познакомиться с господином новым учителем, — продолжал приказчик. — Ну, как нравится вам у нас?
Крофи и не ждал ответа, поскольку, по его мнению, в поместье было прекрасно. Беспрерывно сыпля словами, расточал он похвалы провинциальной жизни, усадьбе и в особенности своим господам, очевидно, в надежде, что славный молодой учитель просто случайно передаст им хоть немного, всего несколько слов из услышанного. Ведь эти репетиторы, или как их там, за одним столом сидят с господами, вместе с ними кофеек попивают, переводят дорогие сигареты. А исправным приказчикам, даже если они люди грамотные, сроду не выпадает такая честь. Разве что управляющему, старому злыдню Чиллагу, и то по случаю юбилея, пятидесятилетней службы в имении.
— Ха-ха! Вы заживете здесь, как турецкий паша, дорогой господин учитель. Если не гурий, то свеженьких смазливых крестьяночек тут полно.
Прачки захихикали. Надьреви невольно захотелось уйти, но Крофи, вцепившись в учителя, отвел его в сторону.
— Вижу, господин учитель, вам уже приглянулись эти две девки. Аппетитненькие, это точно. Но хлопотно будет с ними, изволите видеть. Эх, именно с ними! Ведь конопатая уже снюхалась с одним кучером и, откровенно говоря, я и сам не решился бы ее тронуть. Этот головорез, если не в меня, то в нее пырнет ножом. Та, что поскромней, изволите видеть, ночует с этими потаскухами здесь во флигеле, в подвале, так-то!
— В подвале?
— Да, в подвале.
— В подвале?!
— Ну да, в подвале. И хвороба их не берет, им хорошо и в подвале. Если б я здесь командовал, то поселил бы их всех в буртах. Ну вот, говорю я, спят свиньи вповалку и поэтому знают друг о дружке всю подноготную. Ни одна не может шевельнуть своей задницей, чтобы другая не разболтала, пусть дьявол перекосит им всем рот до ушей. Я и сам не погнушался бы этими вертихвостками, но даже мизинцем не трогаю их, потому как такая подымется мышиная возня, что сам господь бог не спасет. Знаете, господин учитель, такое забытое богом местечко да еще с этим сбродом — это же мерзкое болото; у вас, прошу извинения, понятия о том нет ни малейшего. Я-то знаю народ, эти подонки общества, черт подери… Ну да не беда, господин учитель, я буду посылать сюда нежных цыпочек с хуторов, вроде бы для того, чтоб подсобить в доме. Иногда! — И он прищелкнул языком.
— Не надо, спасибо. Не надо, — запротестовал Надьреви. — Я не просил вас.
— Ну, ну, не пугайтесь, я только добра желаю… И себе и другим. В первую очередь себе, не извольте обижаться. — Тут он громко захохотал и потащил за собой Надьреви. — Когда вы соблаговолили приехать? Я вас в первый раз вижу. Правда, я не каждый день в усадьбе бываю.
— Сегодня утром.
— Так. Значит, вы тут еще новичок. Еще не знаете здешних порядков.
— Со временем узнаю.
— А как же! Хотя вам тут неприятности не грозят. Как сыр в масле будете кататься. Господа — люди очень обходительные. С нами, то есть с приказчиками, немного строг его сиятельство граф Берлогвари. Задает иногда нам перцу… Вот сейчас шел я в контору с докладом. Потом слышу, господа уезжают сегодня в З… Значит, я могу отправляться восвояси, не солоно хлебавши. Живу я в Топусте. Надеюсь, его сиятельство граф Андраш вместе с вами, господин учитель, наведается туда в коляске разок-другой. Увидите нас за работой. Вам не доводилось бывать раньше в большом поместье?
— Нет еще.
— Ну, вот и поглядите. Такое хозяйство, что рот разинете. В Топусте я заправляю делами. И сразу видно. А ведь тысяча хольдов в моем ведении, и только один паршивый конторщик у меня под началом; сейчас и он в недельном отпуске.
— Тысяча хольдов? — с почтением спросил Надьреви.
— Да. Но не думайте, господин учитель, что это все поместье.
— Подозреваю, что оно больше. Мне уже говорили.
— В нем девять хуторов. Топуста, Беламайор, Мелькут, Эрдёпуста, Хомокош, Фекетемайор, Хедипуста, Харангпуста. В Топусте рыбоводный пруд. Отличные вкусные карпы! Образцовое хозяйство эта Топуста… Все угодье в одном массиве: девять тысяч двести зарегистрированных в кадастре хольдов. Такое бы именьице одному из нас, а, господин учитель? Эх, черт подери, были бы у меня девять тысяч хольдов… Знаете, что б я сделал? Ох, дьявол расшиби, не стал бы я возиться с усадьбой. Отдал бы землю в аренду, а сам бы жил да поживал в Пеште. Там же есть красивые девчонки, правда? Вам-то, господин учитель, это лучше известно.
— Вам не нравится сельское хозяйство?
— Холера его возьми.
— Самое прекрасное занятие.
— Прекрасное? Что? Сельское хозяйство? Да если это прекрасное занятие, господин учитель, то красивей, чем зад павиана, в зоологическом саду ничего не сыщешь. Сельское хозяйство! Иметь дело с вонючими батраками и поденщиками?
— Так много с ними хлопот? — спросил Надьреви, слегка прищурившись и глядя в глаза приказчику, покачивавшемуся на коротких ножках.
— С ними? — У Крофи перекосилась физиономия. — Даже глядеть на них тошно.
— Чем они вас так раздражают?
— Они? Батрак, изволите видеть, отлынивает от работы, еще сидя в материнской утробе. Не любит он работать. Не его земля, чего ему спину гнуть. Их всех, чтоб работали, не мешало бы вилами тыкать, как последних скотов. Ленивый, злобный, жестокий, нечистый на руку, лживый народ. Как увижу батрака, так сразу бешусь и рука сама тянется к плетке.
— К плетке? — удивленно спросил Надьреви, но в голосе его прозвучали и угрожающие нотки.
— Не пугайтесь, пожалуйста, вижу вы, господин учитель, добрый, чувствительный горожанин. Друг народа. Я никого не бью, мне только хочется.
— Ну и что?
— У нас не в ходу плетка, пощечины и вообще телесные наказания. Его сиятельство не разрешает. Запрещено под угрозой немедленного увольнения. Но…
— Что но?
— Но без этого батрак не работает. Без этого невозможно командовать.
— Не работает? — насмешливо улыбнулся Надьреви, глядя в глаза приказчику. — Не понимаю. Ведь раньше вы говорили, что в Топусте, где вы распоряжаетесь, образцовое хозяйство.
— Да, да. Хозяйство образцовое.
— Послушайте: батрак, если его не бьют, не работает. В Топусте нельзя бить батраков. И однако там образцовое хозяйство. Как же так?
— Сейчас объясню. В Топусте и впрямь образцовое хозяйство. Но какой ценой добился я этого! С раннего утра до позднего вечера приходится бегать за вонючими батраками, и по-хорошему их убеждать, и донимать угрозами, бранью. Полчаса уговариваешь и час поносишь. «Ах, Галамбош, сделай милость!.. Слышишь, Галамбош, мать твою…» Вот так. Дошло до вас? А вместо просьб и ругани как хорошо бы хлестнуть разок батрака плеткой. Но нет. Пусть лучше лопнут у меня легкие, пусть кровь ударит в голову… Вы все-таки соблаговолите приехать в Топусту с графом Андрашем, посмотрите, как идет у меня работа. Мы уже пашем паровым плугом и даже обмолачиваем. Молотилка огромная, с двухэтажный дом. А молотьба идет в поле, потому как туда свозят хлеб из Топусты да с хутора Беламайор. Рожь, ячмень обмолотили всего за три дня. Вот это настоящее хозяйство. Не то что у крестьянина. Он ковыряет свою землю, а поле у него с простыню, один сеет то, другой это; между полями межи, разбазаривают понапрасну землю. У нас такие огромные пастбища, что конца им не видно. И скот откармливаем в Топусте, поглядите на него, если угодно. Сотня голов сейчас на скотном дворе.
— Сотня голов! — мечтательно повторил Надьреви и вспомнил своего спутника, коммивояжера Крауса. Тот не упустил бы случая заключить выгодную сделку. — Сотня голов! По какой цене продают скот? — спросил он.
— Как когда, — уклончиво ответил Крофи.
— Все ж.
— Забракованный вол, если хорошо прибавил в весе, потянет и шесть центнеров. Он дороже. Яловые коровы, отобранные для откорма, дешевле.
— Цену назовите, господин Крофи, цену!
— Бес их знает, эти цены. Я только откармливаю скот, продавать не моя обязанность. — Потом чуть ли не шепотом он прибавил: — На этом деле управляющий наживается.
— Ну, конечно, — упавшим голосом пробормотал учитель.
— Жирный кусок — должность управляющего в таком поместье. Считайте только одну партию. Сотня голов, скажем, пятьдесят тысяч крон.
Значит, Крофи все-таки знал цены.
— С этого идут проценты, — продолжал он. — Не меньше трех с каждой партии. А бедный приказчик, кроме жалованья, не получает тут ни гроша. Ну, ни гроша.
Занятые разговором, они вышли к теплице. Садовники опять сняли шляпы. Один из них курил трубку. Крофи не удержался, чтобы не сказать:
— Вот, полюбуйтесь… Свинья! Говорю я, все лентяи и бездельники. Курит трубку во время работы. Какой там работы! Он за нее и не брался.
— Что вам за дело до него? — рассердился Надьреви. — Он здесь работает, не в Топусте. Не ваша забота.
— Правильно. По мне, пусть валяются, если хотят, пусть подыхают, лежа на земле. Только глаза бы мои на них не глядели, кипит во мне кровь.
— Вы, как видно, чересчур усердны. Работают они, наверно, достаточно. И здесь не сидят сложа руки; иначе сад не был бы таким красивым.
— Не сидят сложа руки, потому что им дают жару.
— Неужели всем?
— Всем. Нам тоже. — Взяв Надьреви под руку, приказчик увел его подальше от теплицы, чтобы никто не услышал его слов: — Думаете, нам не дают жару? Как-то зимой, изволите видеть, вызвали нас для доклада. Вам могу сказать ad audiendum verbum regum