— Его преемник тоже будет красть.
— Это уж другое дело! Особая статья, — громко засмеялся граф Тамаш.
Прочие, если заговаривали, то лишь о еде. Барон Бюхльмайер был в восторге от всех блюд. Свекла и та великолепна. Цветная капуста, поджаренная в сухарях, просто объедение, потому что искусный повар полил ее каким-то особым соусом. Потом он заметил, что сыр «горгонцола» необыкновенно любит тетя Шари, так любит, что, дай ей волю, она съела бы полкилограмма. А персики, ну и персики! Не крупные, но по вкусу напоминают ананас. Лишь раз в жизни пробовал он такие, — он помнит прекрасно, — десять лет назад в ресторане при гостинице в Каннах. А те и эти точно сняты с одного дерева.
Обед продолжался долго, был уже третий час, когда самый медлительный из всех, полковник Либедински, покончил с последним блюдом. Тогда гости встали, по обычаю, пожелали друг другу здоровья; мужчины, поклонившись, подали руку дамам и пошли в курительную. Там пили кофе. Сама хозяйка разливала его в чашки, понюхав со скорбным видом. Достав из кармана ключик, хозяин отпер коричневый шкаф, достал сигары, сигареты и предложил их гостям.
— Ну, а кто заменит Чиллага? — спросил граф Тамаш своего кузена.
— Я и сам ломаю над этим голову.
— Может быть, Крофи? — И он лукаво засмеялся.
— Крофи! Он наворует больше, чем старик Чиллаг.
— Ай да Чиллаг! Сам черт не поверил бы, посмотрев на его славное венгерское лицо с длинной седой бородой.
— Крофи еще зелен. Есть у меня приказчики и получше. Но, будь Крофи самый старший, проработай дольше других, я все равно не поставил бы его управляющим.
— Помнится, Андраш, ты его как-то похваливал.
— Возможно. Но я терпеть его не могу.
— За что же, Андраш? Такой красавец, физиономия, как индюшиное яйцо, и висячие рыжие усы.
— Да. Когда он говорит, у него прыгает адамово яблоко, и, при всей любви к Крофи, хочется стукнуть его по шее.
— Это кадык, Андраш, кадык. Шевелится у него кадык. Но почему ты не выставишь его?
— Этого каналью? Пусть остается. Его и с прежнего места прогнали. Какого-то батрака плеткой отхлестал.
— Значит, не такой уж плохой он приказчик.
— Да, батраков он умеет подстегивать, несомненно. Но порой, я считаю, он чрезмерно усердствует.
Полковник Либедински снова вернулся к теме русско-японской войны или, верней, продолжал ее развивать. Найдя другого слушателя, он теперь толковал ему:
— Порт-Артур японцам никогда не удастся взять, запомни это, пожалуйста. Подобной чепухе способны поверить только профаны, одураченные газетными статьями. Порт-Артур, говорю я, современное фортификационное сооружение. У него нет ничего общего, изволишь видеть, со старыми крепостями. Это не Нандорфехервар, где ров, вода и стены. Современной артиллерии ничего не стоило бы смести с лица земли Нандорфехервар. Порт-Артур, изволишь видеть, мощное укрепление. Цепь соединенных между собой холмов, так называемая система фортов. Такую крепость нельзя захватить. Ее нельзя, изволишь видеть, взять штурмом. И снарядами стены пробить тоже нельзя. Ребяческая затея. В крайнем случае можно окружить ее и взять измором. Ключ к системе фортов — высота двести три. Она господствует над местностью. Тысячи японцев уже отдали богу души, но им не удалось занять эту высоту. И не удастся. Исключено. Ausgeschlossen[19].
— Вот сейчас! Сейчас, будь иголка в кресле, она впилась бы в него, — подтолкнула Андраша Ольга.
Петер стоял поблизости от них, за спиной у сестры. Наклонившись, он задал вопрос:
— Тогда, может быть, он стал бы сговорчивей?
— Да, — серьезно подтвердил Андраш. — Не смейся. Стоило бы провести такой опыт. Сейчас, не правда ли, он настаивает на том, что японцы никогда не возьмут Порт-Артура. Исключено. Ausgeschlossen. Представим, что после укола иголкой ему снова задали бы вопрос: «Ну что с этим Порт-Артуром? Могут его взять японцы или нет?»
— Ты считаешь, он ответил бы тогда, что могут? — спросила Ольга.
— Ничего подобного. Не такой он легкомысленный парень. Возможно, он еще категоричней утверждал бы, что ausgeschlossen. Исключено! Но последовал бы второй укол. Потом третий. Очень глубокий, конечно, до самого живота. Тогда уж он уступил бы. По-польски заговорил бы, наверно. Сказал бы, что и он, в конце концов, точно не знает. Может, и не возьмут, но, может, и возьмут.
Ольга и Петер смеялись чуть не до упаду. Невероятно забавно было, когда Андраш с глубокомысленным видом совершенно серьезно объяснял, как прошел бы сенсационный опыт. Он изображал, пронзая рукой воздух, как игла втыкается в полковника Либедински. Вот десятый, тридцатый угол, — Андраш вошел в раж, а несчастный полковник уже совсем изнемог и едва слышно стонал: «Мо-о-огут, конечно, взять; конечно, мо-о-огут. Извините, пожалуйста, у меня нет ни малейшего представления, почему я набитый дурак, но, наверно, могут взять».
Образовав тесный кружок в стороне от других, они втроем веселились на славу. Но это была лишь шутка, игра воображения, а в действительности полковник Либедински продолжал разглагольствовать, и вполне отчетливо звучал его голос:
— Японцы, изволите видеть, своим первоначальным успехом обязаны стратегическому нововведению: они изобрели траншейный бой. Сражаются, сидя в окопах. Но это, разумеется, чепуха, потому что вскоре и противник последует их примеру, и тогда японцам капут.
Хозяйка предложила выпить по второй чашке кофе. Гости не отказались; она тоже налила себе чашечку и, поднеся ее к носу, долго нюхала кофе.
Старый граф Андраш, прислушивавшийся теперь к словам полковника Либедински, подхватил:
— Сражаются, сидя в окопах. Странно. В наше время такого не было.
— Да, прежде многого не бывало из того, что теперь вошло в нашу жизнь. И много было такого, чего теперь нет и в помине, — изрек полковник Либедински. — В древности были фаланги, теперь их нет. Прежде не было стрелковых цепей, изволите видеть, а теперь они есть. И эти стрелковые цепи изобрел Фридрих Великий.
— Гм! — покачал головой старый граф Андраш.
Графа Тамаша не интересовала стратегия, он предпочел продолжить разговор о внутренней политике, который вел раньше со своим кузеном:
— А чего, в сущности, добивается оппозиция? Объясни мне.
— Понятия не имею, — ответил граф Андраш.
— Оппозиция стремится свергнуть правительство, — разъяснил барон Бюхльмайер.
— Зачем? Неужели другое будет лучше?
— Оппозиционеры не столько борются за лучшее правительство, сколько сами рвутся к власти.
— Ерунда.
— Они иначе настроены.
— Однако его величество…
— Его величество не знал бы с ними хлопот. Придя к власти, они плясали бы под его дудку. Оппозиционеры проголосуют за предложение о рекрутском наборе, то есть за то, против чего теперь возражают, верней, возражали раньше, до пакта.
— Не понимаю Дюлу Андраши[20], — заметил граф Тамаш. — Оппозиция — это же буржуа, адвокаты, такие, как Полони и прочие, — мне на них наплевать. Но Дюлу я не понимаю.
— Что ты не понимаешь? — после некоторого размышления спросил граф Андраш. — Он соперничает с Тисой. Вот и все. Тиса — премьер-министр, поэтому твой Дюла водит дружбу с оппозицией.
— Непонятно, ведь он там один… один-единственный порядочный человек.
— Тамаш, я поменяюсь с вами местами, — сказала госпожа Ферраи. — Сяду поближе к вашей жене, и вы сможете продолжать разговор о политике. Меня он не интересует.
— Пожалуйста, — встал с кресла граф Тамаш.
— Если бы вы по-прежнему толковали о русско-японской войне, то я бы еще выдержала. Но Тиса и оппозиция — это уж слишком.
— И Фридрих Великий тоже. Давненько он жил, много писали и говорили о нем, — засмеялся барон Бюхльмайер.
— Но он, по крайней мере, был интересным человеком.
Госпожа Ферраи обменялась местом с графом Тамашем; обе дамы улыбнулись друг другу.
— Долго вы пробудете у себя в Эрдёше? — спросила графиня Янка Берлогвари госпожу Ферраи.
— Понятия не имею. Надоело уже. Но в это время года, летом, мне и в Пеште скучно.
— Когда вы ездили туда в последний раз?
— С месяц назад. Осмотрела цветочный променад.
— Я, к сожалению, его не видела. Тамаш сказал, что ему это неинтересно, одна я не захотела поехать в Пешт.
— А променад прекрасный. Доставил мне удовольствие. Других развлечений для меня и не нашлось там. Кое-что шло в театре, но с театром мне решительно не повезло. Представьте, я поехала в оперу, и мне пришлось слушать каких-то «Половцев». Это было ужасно.
— «Половцев»?
— Да, представьте, опера, называется «Половцы». Я даже не знаю, кто композитор, какой-то венгр. Говорю вам, это было ужасно. Представьте, и Кутен пел.
Потом совершенно случайно все одновременно замолчали, и в курительной наступила тишина. Ее нарушил чей-то громкий голос:
— Мясо еще немного тушат, добавляют нарезанное кусочками сало, поджаренное с луком, наконец поливают соусом, и блюдо готово.
Это сказал один мужчина другому. Никто не засмеялся, не удивился.
Кузены Берлогвари стали обсуждать какой-то судебный процесс. Граф Тамаш вел тяжбу из-за земельных владений; он жаловался, что дело подвигается плохо.
— Скажи, Андраш, я только сейчас заметила, почему сегодня вы лишь втроем приехали к нам на обед? — спросила внезапно Ольга.
— А кто еще мог с нами приехать? — с недоумением посмотрел на нее Андраш.
— Что же с этим… как его?.. Пеликаном?
— С кем? С Пакуларом! Его уже нет у нас.
— Как так?
— Он уехал на военный сбор.
— Неплохо! — захохотал Петер. — Пакулар в роли солдата. Если бы у японцев все солдаты были такие, как Пакулар, они бы в два счета взяли штурмом эту… эту высоту. Какой у нее номер?
— Черт его знает. Спроси у полковника Либедински.
— Не важно.
— Ну, спроси. А вдруг сейчас он назовет другой.
— Осел же ты, Андраш. Как мы проверим, тот или не тот номер, если сами не помним.