Поэтому совершенно естественно, что отсутствие его в три пятнадцать поразило помощников и сделалось предметом их разговора. Перед тем они обсуждали какую-то газетную статью. Заговорил о ней Штейнер, спросив, читали ли ее коллеги. Он частенько затевал дискуссии на политические, литературные и социальные темы, и потому сослуживцы считали его в какой-то мере зазнайкой.
Часы пробили четверть четвертого, и тогда подал голос до этого молча куривший Вадас:
— Четверть четвертого, а господина адвоката нет.
— Уже двадцать пять четвертого, эти часы всегда отстают на десять минут, — заметил Штейнер.
— Иногда они отстают на пятнадцать, — уточнил д-р Керекеш.
— Для того, — сказал Штейнер, — чтобы мы уходили позже. Тоже в своем роде эксплуатация.
Д-р Керекеш наморщил лоб, желая, должно быть, что-то сказать и проверяя правильность мысли.
— Совсем не для этого… — возразил он после паузы. — Раз мы на четверть часа позже кончаем, то позднее и начинаем. Господин адвокат ничего не выигрывает.
— Конечно, — отозвался Вадас.
Он и Штейнер уже были готовы согласиться с Керекешем, когда в разговор вмешался Гергей.
— Позвольте, — сказал он, — как вы можете это утверждать! Ведь ясно же, что часы отстают. А почему? Да потому что Грюн (он всегда называл адвоката Грюном) их переводит. Специально. Чтобы выгадать на нас четверть часа. Уличные часы идут более или менее точно — по ним мы приходим в три, а уходим мы по конторским, значит, в четверть седьмого. Когда на этих шесть, на тех уже четверть седьмого.
— Верно! — подтвердили остальные и улыбнулись, довольные столь простым объяснением и столь ясно изобличенным надувательством. Всем сразу стало понятно, что часы передвинуты, а вовсе не отстают. Будь часы неисправны, они то спешили бы, то отставали все больше и больше. А они всегда отстают на десять или пятнадцать минут, секунда в секунду. Впрочем, это в стиле патрона, и было бы странно, если б было иначе.
— Старик, наверно, у сына. Сыну опять стало хуже, — сказал Штейнер.
— Он уже не встает, — добавил Вадас. — Кашляет кровью, да еще в таком возрасте — ему ведь нет и двадцати четырех…
— Жаль беднягу, — заметил Керекеш.
— Третьего дня я навестил его в санатории. Вам я этого не сказал, потому что ходить к нему не стоит, — сообщил Штейнер. — Разговаривать он не в силах… Шесть дней лежит на спине пластом, на груди пузырь со льдом, ни повернуться, ни шевельнуться. Представляете его положение?
— Даже по старику это видно: он стал прямо сам не свой.
— Ничего удивительного! И сын и жена — сразу.
— Туберкулеза у него нет, — продолжал Штейнер, — я видел на столе лабораторный анализ. Знаете, как мы разговаривали? Он написал несколько слов, а я ответил.
— Вы тоже писали? — спросил д-р Керекеш.
— Да что вы! Скажете тоже… вздор какой-то! Я-то ведь в состоянии разговаривать!
Вопрос доктора был так глуп, что все засмеялись.
— Он написал мне, — продолжал Штейнер, — что профессор считает болезнь серьезной, но убежден, что он поправится… В легких от кашля лопнули сосуды, отсюда и кровохарканье… А у жены рак… но об этом лучше помалкивать. Лучше, чтоб адвокат не знал, что нам это известно. Я был у него, когда готовил исполнительные листы. Он рассказывал свояку, а я слышал. Все… Совсем недавно жене стало худо, врачи признали аппендицит и предложили оперировать. По словам профессора операция прошла удачно, но обнаружилась другая беда: «подозрение на рак» кишок. И нужна повторная операция… Теперь они дожидаются, чтоб она немного окрепла. Кишку придется резать… сантиметров примерно на десять…
— Кошмар! — ужаснулся д-р Керекеш.
— Представьте же, — заключил Штейнер, — какая нужна сила духа, чтобы после одной тяжелой операции, едва начав поправляться, решиться на вторую, еще более тяжелую.
— Кошмар, кошмар! — ужаснулись все.
— Я бы не выдержал, — сказал доктор.
— И померли бы, — заявил Гергей.
— В страшных мучениях, — добавил Штейнер.
— А госпожа Грюн об этом знает? — спросил Вадас.
— Нет, нет, что вы! — воскликнул Штейнер. — Смотрите же, ей не проговоритесь… Господин адвокат хочет сохранить все в тайне, чтобы она и после операции не узнала, какая стряслась беда. Так что молчок! Чтоб до нее ничего не дошло…
— Страшно подумать, что ей, бедняжке, приходится переживать, какое у нее душевное состояние. Операция за операцией! — покачал головой д-р Керекеш.
— А каково господину адвокату! — посочувствовал Штейнер. — Ведь жена о болезни сына не знает…
— Да, положеньице, — заметил иронически Гергей. — Так-то наш господь бог играет людьми! Сразу на две ноги подсекает семью… Мать и сын — оба смертельно больны. Эту игру старикашка господь наверняка называет «прискакать скопом».
Терминология, заимствованная из словаря ипподрома, вызвала общий смех. (Как раз в воскресенье вся компания, кроме Вадаса была на бегах.) Помощники весело, от души рассмеялись, хотя минуту назад приходили в ужас. И это было закономерно, потому что речь шла о настоящих страданиях, болезнях и страхе смерти. Они так все детально анализировали, что боль, специфический запах больницы, замутненные, измученные глаза, болезненные, слабые стоны делались почти осязаемы. Но вот от пустячной шутки тягостные ощущения разлетелись и сейчас они весело хохотали… Ведь то были чужие страдания, страдания чужих им людей.
— Да, положение мучительное, очень мучительное, — сказал кто-то.
— Две такие болезни обойдутся ему в немалую сумму, — заметил Вадас. — В несколько тысяч крон.
— Около того, — подтвердили все.
— Профессор сказал, что парню года два нельзя ни учиться, ни работать, — рассказывал Штейнер. — И еще ому нужен хороший климат. Как только он встанет на ноги и сможет отправиться в путешествие, его сразу же повезут в Татры. Там сосновый лес, горный воздух чистый, без пыли. А зимой на юг: в Италию, в Египет. И так года два, пока он совсем не поправится.
— Неплохая программка. Хотел бы я быть на его месте, — усмехнулся Гергей.
— А я бы вот не хотел! По мне, так лучше работать здесь за пятьдесят форинтов в месяц и быть здоровым, чем шататься по Египту с туберкулезом, — объявил доктор.
— А если бы вас подкосила чахотка? И пришлось бы вам с вашей чахоткой сидеть в этой грязной дыре, без воздуха и без солнца? Что тогда? Что б вы запели? — в упор спросил его Гергей. — Жаль мне патрона, — продолжал он, — хотя патрон этого не заслуживает. И от всей души жаль жену и парнишку. Сын в общем-то славный малый, впрочем, к делу это совсем не относится; главное, что он болен, что он страдает, — стало быть, мне его жаль. И все-таки, когда заболевает человек побогаче и я знаю, у него есть все, что придумано для исцеления, я испытываю какую-то необоримую ненависть — сам не знаю к кому, к чему, — возможно, к этому больному. Ведь… вот скажите: что стали бы делать вы, если б вас сразила чахотка? — вновь насел на доктора Гергей.
— Боже избави от нее!
— Речь не о том, избавит вас бог от нее или нет. Я вас спрашиваю, что бы вы стали делать, если б вас сразила чахотка?.. Отвечайте!
— Право, не знаю!
— Не знаете? А я знаю. Делали бы то же, что делаете теперь. Работали бы в этом городе, нищенствовали за пятьдесят форинтов в месяц, пока бы совсем не выдохлись. Самое большее, что вам удалось бы, это уехать в провинцию, тоже в контору. А когда бы вы там занемогли окончательно, вас бы уволили… Вам не по карману поехать в Татры, лежать на солнышке, бродить в сосновом бору, питаться усиленно. Не видать вам зимой Италии… И вот, верьте не верьте, но, когда я об этом думаю, ей-богу же, радуюсь, что есть неизлечимые болезни… Забавно, не правда ли?.. Ну, скажем, этакий деликатный небольшой канцерок!.. Носятся богачи по наилучшим профессорам, мчатся в Египет, в Татры или там на Камчатку, словом, к чертям на кулички, а все попусту, попусту и умирают точно так же, как бедняки… Хоть тут какое-то равенство, какая-то справедливость… Стало быть, да здравствует рак, инфаркт миокарда и множество других не менее тонких штучек!..
Компания приняла эти слова своеобразно. Нельзя было не признать их известной справедливости, но они вызывали очень уж неприятное чувство… И хотя все четверо были бедны, они только смущенно улыбались.
— Дорого обойдется им этот Египет, — рассуждал Вадас, которому, очевидно, не давала покоя денежная сторона вопроса. Слегка призадумавшись, он продолжал:
— Мне кажется, господин адвокат вполне отчетливо представляет расходы, которые ему предстоят. Свидетельство тому — его распоряжения.
— Какие распоряжения?
— Да так… Он велел срочно добиться платежей по всем делам и все прочее… Утром он намекнул, что кого-то из нас уволит, — работы в конторе только, мол, на троих.
— Он действительно намекнул? Что он сказал? — спросил Штейнер, лицо и голос которого выразили недоумение и в то же время абсолютную уверенность в собственной безопасности. Он прекрасно знал, что работает на совесть и потому уволенным будет не он.
— Что он сказал? — с тревогой повторил вопрос Гергей. Устремив на Вадаса напряженный, вопросительный взгляд, он пытался уяснить смысл неожиданной новости и прикинуть, кто окажется жертвой… Опасался он не на шутку, — ведь именно им патрон часто бывал недоволен…
В эту минуту все были почти уверены, что адвокат собирался уволить Вадаса или Гергея. Вадас ответил:
— Утром, когда я относил иски, он сказал: «Здесь не так много, как кажется», — и добавил: «Впрочем, вся моя контора представляется большей, чем есть на самом деле. И дохода и работы гораздо меньше; работу можно выполнить и с меньшим количеством людей». Сложив все иски, он снова прикинул: «Как-нибудь справятся, но при условии, что работать станут прилежней, а не так, как сейчас».
— Тс-с-с, господин адвокат идет! — предупредил Штейнер.
Все примолкли и склонились над лежавшими перед ними бумагами. Вадас поспешно обмакнул в чернила перо, которое не выпускал из руки, и стал писать на заранее приготовленном бланке…