Он обнял ее, прижал к себе и нагнулся, чтобы поцеловать. Терез резко вырвалась. Тогда юноша пришел в ярость.
— Тебе, видно, пощечины захотелось? То сама приставала, а то… Наглость какая! Но я тебя знаю, любишь ты помудрить. Да, все женщины одинаковы — им нравится мучить мужчину…
Солдат стиснул зубы, чтоб не завыть. Он сжал кулаки, готовый обрушить их на что угодно, даже на дверной косяк.
Терка окончательно растерялась. А юноша не унимался.
— Да что с тобой? — твердил он. — Ты сегодня какая-то странная. Словно боишься… Кого?..
— Не мучьте меня, ради бога! — взмолилась Терка.
Юноша смягчился.
— Милая моя, славная дурочка… Ну, хорошо, не расстраивайся. Улыбнись разок, улыбнись. — И, желая ее рассмешить, он скорчил уморительную гримасу.
Терез видела уже эту гримасу и всегда — разумеется, не в такой ситуации — громко, заливисто хохотала. Сейчас она тоже не устояла и улыбнулась.
— Смотри же! Не будь со мною жестока, — сказал с облегчением юноша.
Терез улыбалась. Где-то в глубине ее души вспыхнула искорка веселья и взлетела на поверхность — она наконец сообразила, что делать. И только собралась подмигнуть, показать рукой, что в каморке у нее кто-то есть, но опоздала. Юноша схватил ее в объятия и звучно поцеловал. Терез от ужаса чуть не лишилась сознания.
От бездействия в мрачной каморке солдату казалось, что сейчас он сойдет с ума. И, не выдержав напряжения, он набрал в грудь побольше воздуха и отважно шагнул за дверь.
Юноша сразу же отпустил Терез и растерянно уставился на здоровенного детину. Солдат чувствовал: надо что-то сказать. Он погасил свое бешенство и, словно перед начальством, заговорил:
— Прощенья просим, почтенный молодой барин!.. Только Терез милка моя… Как мой срок истечет, под венец я ее поведу. Невмоготу мне дальше молчать. Тошно мне слушать, что здесь происходит.
Солдат говорил смиренно, дрожащим от волнения голосом. Но юноша вдруг вскипел: какой-то солдат расстроил его игру, стал любовником этой девушки! Как он посмел! Волнение на лице солдата он принял за робость, бессилие и потому бесстрашно, заносчиво крикнул:
— Кто вы такой? Что вам здесь надо, в чужом доме? Вон отсюда! Сию же минуту!
Солдат, пораженный, остолбенел. Он смутился и неуклюже задвигал руками. А юноша совсем распалился.
— Да, да! Убирайтесь немедленно! Чтоб и ноги здесь вашей не было!
— Помолчите-ка, барин! — сказал солдат и с налитыми кровью глазами шагнул к юноше. Правой рукой он потянулся было к штыку, но тут же, словно обжегшись, ее отдернул.
— Йожи, дорогой, уходи, — упрашивая его, заговорила Терез. — Не о чем тебе беспокоиться, но сейчас тебе лучше уйти.
Опамятовался солдат и пошел, пятясь, к двери, — словно нечеловеческим усилием воли сам себя подталкивал к выходу.
— Ну, погоди! С тобой я еще рассчитаюсь! — сказал он Терез, открывая дверь.
Юноша и горничная остались одни. Он смотрел на нее, надменно улыбаясь. Терез отвела глаза, его присутствие было ей неприятно: в эту минуту она его ненавидела. Но игривое настроение не покинуло юношу, и он снова стал ее тормошить.
— Пустяки это, Теруш, ты не бойся. Ничего он тебе не сделает. Просто болтает. Ведь он не слыхал, о чем мы тут говорили.
— Уходите, господин Ласло, мне не до разговоров.
Но юноша, стараясь ее развеселить, успокоить, болтал без умолку. Он доказывал, что у них она в безопасности; ничего в том страшного, что солдат рассердился, в следующее воскресенье он непременно придет, но тронуть ее здесь не посмеет, — и они помирятся. Такой оборот устраивал Терез, она успокоилась и уже отвечала улыбкой на заигрывания молодого хозяина и раз даже весело рассмеялась. Он гладил ее по волосам и щекам, и она не противилась, потому что после пережитого страха мужская ласка была ей приятна…
Солдат тем временем спустился, а вернее, скатился с лестницы и, ослепленный яростью, зашагал, пошатываясь, словно хмельной, — лишь бы уйти. И вдруг резко остановился. Решимость покинула его, ноги отказывались идти, он стоял и думал о происшедшем. Срам-то какой… Хоть сквозь землю проваливайся… А она там осталась, с глазу на глаз с другим. Нет, этого ему не стерпеть, помереть и то легче… Надо вернуться… Что тогда?.. Не дай бог, случится беда! Он снова попытался уйти, сделал шаг, другой, и снова ноги отказались служить. Он стоял. Борясь с собой, не думая ни о чем, он старался унять расходившееся сердце. И вдруг повернулся и ринулся наверх.
Терез уже улыбалась вовсю — она настолько утешилась, что порой смеялась до слез. Юноша держал ее в объятиях, целовал ее щеки, губы, и она отвечала на поцелуи. Потом вдруг уселась на стул и закрыла руками лицо. Он опять гладил ее по волосам и с нежностью уговаривал.
В этот момент распахнулась и с треском захлопнулась дверь — в кухне стоял солдат. Терез взвизгнула. А солдат закрыл дверь плотнее и шагнул вперед. Но снова, сделав страшное усилие над собой, он сдержался.
— Барин! — сказал солдат. — Ваше благородие! Надо ж нам друг друга понять! Можно ведь как-то по-людски… Не могу я просто взять да уйти. Не дозволяет мне этого сердце. Не могу так оставить Терчи… Пусть выйдет она на часок, пусть со мной прогуляется. А после придет назад… Пошли, Терчи!
Ни слова не говоря, Терез вышла, накинула на плечи платок и вернулась.
Тут все добрые чувства, пробудившиеся на миг в сердце юноши, вновь сменились спесью и завистью. Снова грубо, заносчиво он крикнул солдату:
— Я ведь сказал, чтоб вы убирались! Терез, ты останешься дома.
— Я пойду, господин Ласло, — запротестовала Терез. — Я пойду. Идем, Йошка!
— Ты останешься! Ты не уйдешь! Я запрещаю! — кричал юноша.
— Мне сейчас и делать-то нечего.
— Есть. Я найду тебе дело. Сию же минуту готовь мне чай.
Терез послушно сняла платок. Солдат подошел и снова покрыл им плечи Терез.
— Пошли! — сказал он.
Тут юноша резким движением сдернул с Терез платок. Тогда солдат вытянул руку, схватил наглеца за горло и толкнул на кухонный стол. Терез завизжала и бросилась в свою комнату. А солдат рванул штык и всадил его в грудь обидчика. Затем разжал пальцы, сжимавшие горло. Безжизненное тело скользнуло на пол и рухнуло лицом вниз. Оно больше не дрогнуло, лишь торчавший из груди конец штыка слегка накренился влево. По каменному полу растеклась большая лужа крови. Солдат хотел выдернуть штык, но не решился к нему прикоснуться. С ужасом глядя на жертву, он сдавленным, напоминавшим стон голосом позвал Терез.
Терез вбежала, на тут же бросилась вон.
Солдат поймал ее на ходу.
— Стой! Спятила, что ли?
— Я боюсь, — дрожа, сказала она. — А-ай, что ты наделал! А-ай, что наделал! Конец теперь. Закатают тебя.
— Не закатают. Сбегу. Так схоронюсь, ни в жисть не найдут.
— Сбежишь? Куда?
— Не знаю куда. Знаю только, что не догонят меня, не найдут. Ни армия, ни полиция. От всех схоронюсь и не увижу ни света белого, ни тебя. Никогда не увижу. Из-за тебя ведь убил. О-ох, что я наделал!
— А-а-яй, и зачем ты только вернулся?
— Теперь-то уж все одно… Слушай, Терез, ежели я сбегу, то больше тебя не увижу. А это мне страшнее, чем смерть. Стало быть, так… пойду я и во всем повинюсь. Может, есть у тех сердце… и закатают меня года на три от силы. Правда ведь на моей стороне. А этому, видно, судьба была околеть!.. Когда выпустят, ты будешь моя… Терез, ведь ты дождешься меня? Дождешься?.. Сейчас я пойду в казарму и на себя заявлю. А ты меня жди. Слышишь, Терез!
— Закатают же! — с безотчетным отвращением бормотала Терез. — Бежал бы уж шибче, чтоб за решетку не сесть.
Солдат угадал ее неосознанное желание и заревел:
— Не смей так говорить, а то и тебя порешу! Слышишь, не смей! Я пойду повинюсь. А ты меня жди! Жди, если душу имеешь, Терез! Покуда не выйду. А ежели не дождешься, на свете тебе больше не жить… Сейчас я пойду и повинюсь…
1911
Перевод Е. Терновской.
Случай на хуторе
— Жандармы! — сказала жена пастуха, завидев двух всадников, медленно трусивших вдали по шоссе.
Глядел в ту сторону и пастух, он тоже заметил какие-то фигуры.
— Жандармы конные? — спросила старуха, жена батрака, и повернулась к шоссе, хотя не могла ничего разглядеть на таком расстоянии.
— Ну да! Два конных жандарма, — ответила молодая женщина.
— Откуда едут-то?
— От корчмы.
— В Шольт едут. Они здесь частые гости. Вот и на прошлой неделе Йошка говорил… Правда, Йошка?
Мальчик Йошка не ответил; он был целиком поглощен зрелищем: красивые кони, жандармы с ружьями, саблями, даже издали видно, как развеваются петушиные перья на их шляпах.
— В Шольт едут, — подтвердил и пастух, — сегодня воскресенье, вот они по корчмам и ездят.
Он пытался успокоить себя: видит бог, и для взрослых появление жандарма — сенсация, правда, не такая приятная, как для детей. Дети смотрят только на ружья, пестрые украшения да петушиные перья, взрослому же при виде жандарма становится немного не по себе… Эти-то в Шольт едут… Видимо… Но могут и сюда завернуть.
Дело было днем в воскресенье, и жители хуторка отдыхали у дома. Пастух — красивый мужчина с маленькими закрученными усиками — сидел на днище перевернутой кадки, жена его — на переносной скамеечке, а старуха притащила какую-то скомканную ветошь и расположилась прямо на земле. Пастух курил красную трубку из необожженной глины. Медленная, тягучая беседа с появлением жандармов вовсе прервалась; хуторяне перебросились лишь несколькими словами: вот, мол, едут куда-то. Потом все примолкли. У мальчика разыгралось воображение, да и у молодухи тоже, — ведь молодые женщины словно дети. Старуха и пастух были заняты более серьезными мыслями. Пастух пытался припомнить, не случилось ли чего недоброго в прошлое воскресенье в Апоштаге во время драки в сельской корчме. Случиться-то, оно, может, и случилось, но так ли это серьезно, что придется отвечать перед законом? Черт бы подрал эту подлую корчму, сидел бы лучше дома, хоть отоспался бы как следует… Старуха же сокрушалась теперь из-за хозяйского овса, что хранился на чердаке, — надо же было таскать его без зазрения совести! Больно уж много стянули они за последние дни. По крайней мере, сейчас ей казалось, что очень много. Сын Ференц чуть не каждую ночь относил овес в Дунаэдьхазу, а взамен получал у мясника мясо, у корчмаря — вино.