Третий этаж, 26. Муж только что пришел со службы. Обедают. Фасолевый суп уже съели. Кольраби, хлеб — больше ничего нет. «Возможно, с первого уволят». — «Пресвятая богородица, неужто?!» — «Опять сокращают штаты». Ребенок ненавидит кольраби и остается голодным, глаза его на мокром месте. По галерее идет почтальон, стучится. Вручает журнальчик, сшитый по корешку шпагатом. Вестник Евангелической Церкви. Осуждены ли на вечные муки дикие народы, аки сами не повинны в том, что не могут принять веру Христову? Осуждены. В тот же день вечером ребенок пытается писать стихи, свободные стихи. Вечер. Сижу в кресле. Мне скучно. Я сам себе надоел. Говорят, чтобы я не ковырял в носу и ел кольраби. Не люблю. Голова моя пустая внутри. Так вот подрастает человек и не знает, зачем… Бросает, грызет карандаш.
Третий этаж, 27. Передняя трехкомнатной квартиры открывается прямо на лестницу, окна выходят на улицу. Адвокатская контора, на двери табличка: «Доктор Шома Шварцфи». Он сидит за письменным столом, напротив него — Штайнбергер.
— Дорогой господин Штайнбергер, ну, по крайней мере, хоть пятьдесят пенгё заплатите.
— Разрази меня гром на месте, господин адвокат, ежели у меня наберется хоть пять пенгё. Ищите, пожалте!
— Весьма сожалею, дорогой господин Штайнбергер, но и я питаюсь не воздухом. Видите там кучу исковых заявлений? Они валяются уже две недели, и я не могу их подать, потому что нет денег даже на марки. Но я говорю это только вам. Ну, заплатите двадцать пенгё.
— Разрази меня гром, господин адвокат, ежели найдется у меня хоть два пенгё.
— И десять не можете?
— Разрази меня гром, господин адвокат.
Второй этаж, 12. Черноусый мужчина сидит на диване рядом с Дамой. Отпускает руку Дамы и левой рукой обнимает ее за шею. Дама прижимается к нему. Сверкают белые зубы черноусого мужчины, он хочет поцеловать женщину, наклоняется к ней, вытягивает губы трубочкой, хочет достать ее губы. Дама отворачивает лицо.
— Нет, нет. В губы нельзя.
Черноусый мужчина несколько остывает.
Третий этаж, 28. Три комнаты, ванная, закуток для прислуги, кладовка, в кладовке консервированные огурцы, компот, коробки, ящик, мешок, пустые бутылки, развалившаяся сытая мышь. Бориш стоит в двери своего закутка и смотрит. На железной кровати сидит старая крестьянка, ее мать. На ящике — старший брат Бориш, Ферко, сосет трубку. Они приехали из Дунаэдьхазы. Может, даст Бориш хоть сколько-нибудь, хоть самую малость из накопленных денежек, чтоб только с голоду им не помереть. Работы в деревне нет. В прошлом году не урожай был, а слово одно. А Бориш хорошая. Вот они и приехали, не глядя на то, что она и по почте деньги послать отказалась. И вот они сидят, разговаривают, и Ферко сейчас должен ввернуть словечко о деле.
— А старый дядя Фекете Сабо как поживает? — спрашивает Бориш. Ферко все пыхтит трубкой. После долгого молчания:
— Да как тебе сказать…
— Ну… жив ли еще?
— Какой там жив!
— Умер?
— То-то и дело, что умер. Еще в прошлом году.
Старуха между них причитает:
— Так-то, доченька, всем нам черед придет. Потому как и бедный дядя Фекете Сабо с голоду ведь помер. Подробностей-то уж не знаю, но так сказывают. Не было у бедняжки никого, и стар уже был, не мог работать.
— И тогда не смог бы, когда б работа и была, — поправляет Ферко.
— Я к тому говорю, Бориш, дочка моя, чтоб ты тут оставалась, пока тебе можется, здесь, наверное, хорошо.
А Бориш самой есть на что жаловаться. Ей в шесть вставать, пока ляжет, будет уже одиннадцать, и никакого тебе уважения — выходной дают только раз в две недели, а если у хозяев гости, то и до утра не ложись, да к тому же…
На кухню заглядывает ее милость. Испуганно таращится на крестьян. Бориш краснеет. Брат и мать встают. Бориш растерянно лепечет:
— Это моя матушка и мой брат.
Крестьянка подается навстречу ее милости, — хочет поцеловать ей руку. Ее милость бросает сердитый взгляд на немытую посуду, внезапно поворачивается и исчезает в квартире.
Третий этаж, 29. Фрицике чего-то недопонимает:
— Скажи, папа, а когда солдаты покрошат врага, они его и съедают?
— Не съедают! — отвечает разозленный отец. — Хватит болтать, я спать хочу.
Но мать не прекращает начатого перед этим разговора:
— Если ты сейчас ляжешь, тогда и вечером у нас не будет ни филлера.
Папа не отвечает, зажмурив глаза, он лежит на диване лицом к стене. Мать делает ребенку знак, и ребенок выскальзывает на галерею. «Что за человек!»
Второй этаж, 10. Господин Штайн целый день в конторе. Он частный чиновник за 160 пенгё в месяц. Поначалу ему платили 250, потом 200, теперь 160. Если не нравится, может уволиться. Хорошо еще, что г-жа Штайн на редкость оборотистая женщина, у нее мастерская дамской одежды. До сих пор у нее работали шесть девушек. Приходили на работу в восемь утра, уходили в восемь вечера, обед приносили в пакетиках. Зарабатывали в месяц по пятьдесят пенгё каждая. Г-жа Штайн зарабатывала тысячу. Сейчас к ней ходят только две девушки. Так что ее дело пошло на убыль. А Лайош, двоюродный брат г-жи Штайн, этот грязный циник, сказал вчера, что будет еще хуже.
В тюрьму надо сажать таких.
Второй этаж, 11. Здесь гости пришли навестить больную. Больна бабушка, она лежит, и ей очень плохо, царствие ей небесное… тьфу ты, не то ведь, жива еще бедняжка, но врач сказал уже, что помочь ей может только чудо. Очень душевный врач, бесплатно к больной ходит. Веки бабушки закрыты, голая рука лежит на одеяле. Нынче она совсем ослабела, едва дышит и не говорит ничего, а только всхлипывает. Утром врач ей сделал укол. Лежит она неподвижно, из-под век нет-нет да и выкатится слеза. Бабушка плачет, как в детстве. Шарика сидит на стуле рядом с кроватью и, спрятав лицо в ладони, тоже беззвучно плачет. В комнате пятеро человек, все стоят. Словно молнией, озарены их души видением последней вехи. На ночной тумбочке стоит пустой пузырек из-под лекарства.
— Уж десять пузырьков приняла. Дорого, сил нет. Все на лекарства пошло. Нынче вот и заказывать не стали, ждем, что будет со страдалицей. Может, уже и не нужно ей, страдалице.
Второй этаж, 12. Дама кротко спрашивает Черноусого мужчину:
— А… скажите, милый, что вы обычно дарите женщинам?
Черноусый мужчина смущенно улыбается. И на мгновение приходит мысль — не ему даже, а маленькому неандертальчику, обитающему в глубине его души, — что схватить бы Даму за шею и сдавить…
— Знаете, вы уж не сердитесь, но я не хочу взаимных разочарований.
Черноусый мужчина смущенно улыбается. Но берет себя в руки и мужественно заявляет:
— Уж не беспокойтесь, Нушика, вы будете довольны.
Дама кокетливо хохочет:
— Что-то очень неопределенная сумма.
— Скажем, двадцать.
— Вам не кажется, милый, что этого мало?
— Мм…мм…мм… в настоящий момент наличными имею столько.
Дама молчит. Черноусый мужчина будто приготовился передумать:
— Ну?
— Если обещаете возместить в другой раз, тогда пожалуй.
Второй этаж, четырнадцатый и девятнадцатый нумера. Двойной выход с лестничной площадки. Хозяин доходного дома. Барышня играет на фортепьянах. Ворочается в гробу давно умерший композитор. «Изумительно!» — вздыхает Альфред, сын хозяина другого дома. Три дома да два дома — это пять домов. Хозяин дома беседует в кабинете с доктором — адвокатом и попечителем упомянутых трех домов.
— Чудовищно! — хрипит хозяин дома. — Уже десятое, а кое-кто умудрился еще не заплатить. Одна квартира и вовсе пустует. Да хоть бы целый год пустовала, за гроши не сдам. Бесплатно все жить хотят. Им лишь бы франтить да брюхо набивать, а хозяин съезжай с собственного места, иди улицу подметать! Вообразить только, дом, цена которому четыреста тысяч пенгё, еле приносит двадцать восемь тысяч годового доходу, — это всего-навсего семь процентов. Не сегодня-завтра скатимся и до шести.
— Непременно будет улучшение. Я жду улучшения.
— Само собой. Жилищные цены не могут оставаться такими. И скажите, милый доктор, вы информированы? Будет ремонтный займ или не будет? Не за собственные же деньги нам дома в порядок приводить, они же — национальное достояние, государство заинтересовано, чтобы оно было в хорошем виде.
Горничная протирает окна столовой, выходящие на улицу. Окно открыто, она стоит босиком на краю карниза и драит верхнее стекло.
— Так, вот так, да повыше! Повыше, милашка, не жалейте своих нежных ручек, не отвалятся, — дирижирует госпожа хозяйка доходного дома.
Второй этаж, 10. «То-то, соседушка, так оно повелось, — не словам счет, а денежкам».
Первый этаж, 9. Комната в одно окошко да кухня. Здесь сдаются кровати. Старухе уже шестьдесят. Берется и за стирку и за глаженье белья. На лице мильон морщин, страдает склерозом, бывают головокружения, иной раз и падает, иногда даже очень больно. Тогда за ней ухаживают ее постояльцы — в основном это женщины. Один квартирант, мужчина за пятьдесят, просил ее руки. Но получил отказ. Эту историю рассказывает сама старуха; она не говорит, чтобы мужчина тот ей был несимпатичен, а все-таки она за него не пойдет, потому что бог знает, чего он захочет. С мужчины это станется.
По галерее третьего этажа носятся дети. За двумя девочками гонится мальчишка. Они весело и заливисто смеются. Дворничиха выходит во двор и кричит, задрав голову:
— Чего опять затеяли? чего разорались? А ну марш по домам!
На третьем этаже под номером двадцать девять мужчина поворачивается на диване, охает, вздыхает, ругается:
— А чтоб им пусто было, этой мелюзге, четверти часа вздремнуть не дают!
Распахивается дверь, мать вылетает, ловит свою дочку, тащит в квартиру. По дороге бьет, девочка плачет.
Второй этаж, 12. Черноусый мужчина завязывает перед зеркалом галстук. Он мрачен и безмолвен. Дама мурлыкает песенку. Прячет деньги в ридикюль, ридикюль прячет в шкаф и поворачивает в замке ключ. Черноусый мужчина видит все это в зеркале. В голове мелькают обрывки мыслей: прыгнуть бы, взломать дверь шкафа, вырвать ридикюль, забрать свои деньги и… и лучше разорвать… но галстук тем временем завязан, завязан красиво, он очень идет к рубашке и к костюму, — и мужчина уже примирился с судьбой. Дама поглядывает на мужчину чуть ли не с презрен