их директоры, служащие, санитары и привратники. Работники «скорой помощи», собственники и горничные курортных заведений, знахарки и гадалки, психоаналитики и индивидуал-психологи, равно как и поставщики пиявок, специалисты по удалению мозолей, массажисты, воспитатели дефективных детей, оптики, бандажисты, сапожники-ортопедисты, могильщики и кладбищенские сторожа. Звонари тоже. И, естественно, попы. Последние весьма проницательно отметили, что человек, пока здоров, надут и высокомерен; он тогда лишь обращается к богу, когда его поражает недуг, когда душой его овладевает страх смерти или изматывает страдание. Застонали и лирические поэты: «Мы не позволим лишать нас наших страданий!» Мнение судей и адвокатов было предельно ясным: «Если преступность по большей части недуг, то мы действительно нуждаемся в недугах ближних». Мнение писателей, за исключением процентов двух или трех, также влилось в общий поток: «Если исчезнет слабоумие, кто станет читать наши творения?»
«Этого злобного джинна выпустили на нас из бутылки коварные диверсанты», — писала о д-ре Боромеусе в передовой статье самая уважаемая утренняя газета. Общественные организации посылали правительству петиции. Экстренно было созвано заседание парламента. Народ созывали на митинги. Ораторы гремели: «Подлые смутьяны подкупили этого лжеврача, способного на что угодно». А эксперты-графологи точно установили, что диплом д-ра Боромеуса подложный. Толпы людей вышли на демонстрацию. Люди приветствовали болезни.
— Да здравствует костоеда! Ура! Ура! — надрывался кто-то из демонстрантов.
— Ура! Ура! — мощно вторили ему голоса.
— Да здравствует рак желудка!
— Да здравствует зубная боль!
— Пропади она пропадом! — обмолвилась какая-то дура — уборщица с распухшей до размеров бочки головой и с перевязанным лицом. Ее сразу же линчевали. Правда, на розыски линчевателей была послана оперативная группа, но дело с мертвой точки не сдвинулось. Группы демонстрантов тащили восковые фигуры, изображавшие Гиппократа, Парацельса, Дженнера, Пастера, Коха, Беринга, Фрейда; они расстреливали фигуры из пистолетов, колотили их палками, вешали, снимали, снова вешали и наконец сожгли.
Под давлением общественного мнения правительство арестовало д-ра Боромеуса, конфисковало и уничтожило рецепт его изобретения, затем передало доктора в руки военного трибунала и, он как злодей, замысливший покушение на общество и человечество, был приговорен к смерти и казнен. Но и после его казни страсти не улеглись, буря, поднятая против panacea magna, еще долго, очень долго не утихала. Появились объемистые философские трактаты, раскрывавшие смысл бытия и доказывавшие, что смысл бытия заключен в страдании. Трактаты разошлись астрономическим тиражом, сочинители их загребли астрономические деньги и швыряли их без удержу на всякие удовольствия. Здоровых людей обложили специальным налогом и запретили вступать в брак. Больные в зависимости от степени недуга получали соответственные отличия и носили их, приколов к платью разноцветными лентами.
Если молодой крепкий мужчина приятной наружности окликал на улице красивую женщину, та, смерив его взглядом, полным омерзения, шипела: «Стыдитесь, молодой человек, ведь вы совершенно здоровы!»
1929
Перевод Е. Терновской.
Герои
В те времена в этом большом городе страх сжимал людям горло. Угрюмая мрачность, поселившаяся в глазах, затуманивала мозг, в глубине души шевелились воспоминания о мучительных страданиях, и память о них отравляла дни. Сердца, случалось, неистово бились, а порой людей охватывало чувство, будто сердце у них останавливается и куда-то падает, проваливается.
Да. Тогда по ночам у домов останавливались машины, из них выходили парни из специальных террористических отрядов, тихо переговаривались, по двое, по трое входили в дома, приказывали трясущемуся дворнику вести себя тихо, кое-кем интересовались, неожиданно появлялись у кого-нибудь в квартире и под каким-либо предлогом бесшумно уводили с собой.
Жертва шла, тяжело дыша, ноги ее подкашивались и, пытаясь выискать в лицах своих палачей что-то человеческое, какой-то намек на справедливость, поглядывала на них с нелепой надеждой на смягчение участи. Жертва робко дышала на маленькое пламя надежды, стараясь его раздуть: ведь палачи были вежливы и говорили, что речь идет всего лишь о допросе. Отдаваясь блаженной надежде, человек оказывался в глубине подвалов, а там надежда сменялась плачем, рыданьями, скрежетом зубов, ужасными воплями и хрипами, превращалась в кровавую баню, бешеный шквал ударов, увечье, проклятья, предсмертные судороги, стоны и мучительную гибель.
Жертвы шли одна за другой и никогда не возвращались обратно. Рыданья и жалобы вдов и детей не смягчали жестокие лица. Ответы на молящие вопросы звучали холодно, отрицательно. За громкий плач, причитания и проклятья матерей, вдов и сирот жестоко наказывали. Окаянное бедствие хуже войны, циклона, землетрясения, чумы, хуже самого адского ужаса, жуткое время, будь оно проклято, и будь прокляты все, в ком не стынет кровь при осознании этого.
Человек угрюмо сидел в своей комнате и читал. Но не понимал, что читает, ум его беспокойно метался, в воображении возникали окровавленные люди с содранной кожей, переломанными конечностями, и твердый, сильный человек бледнел, его бросало в дрожь. Он откладывал книгу, поднимался из-за стола, начинал расхаживать взад и вперед по комнате, потом останавливался, вздыхал: ему становилось стыдно.
— Боюсь, — шептал он. — Нельзя не бояться.
А лоб у него был высоким, глаза блестящими, взгляд открытым, лицо правильным, плечи широкими, грудь, как котел, сжатые в кулаки руки, как молоты.
— Жизнь каждого из нас в опасности. Осужден тот, на ком остановится недобрый взгляд, кого вдруг вспомнят. Страшно! От стыда готов провалиться сквозь землю. Силе бояться зла! Незапятнанной чести — кровопийцев!
И вновь принимался печатать шаг, будто гнев уже взял верх над страхом. Но вскоре слабость опять одолевала его, он присаживался к столу, ронял на него голову и, казалось, громко плачет.
В таком состоянии застала его жена. Она с тревогой посмотрела на мужа и принялась утешать его. Но Человек уже снова был тверд. Женщина утешала его, а сама постоянно была охвачена ужасом.
Так длилось долго, неделями, из вечера в вечер. Однажды к Человеку пришел его друг. Бледный, небольшого роста, щуплый в пенсне. Но даже бледность не могла скрыть выражения величавого спокойствия на его лице. В тот день вновь произошли страшные события.
Человек уже улыбался, он надеялся, верил в свою силу, верил в правду и, быть может — все мы несовершенны, — в свое везенье. Из соседней комнаты доносился беззаботный смех двух мальчуганов.
А в городе шепотком распространялись слухи. В двух-трех еще издававшихся газетах писалось, что повсюду царит счастье и радость, люди прилежно трудятся, весело развлекаются и по вечерам поминают в своих молитвах правителей страны. Но затоптанные в пыль беззвучно шептали друг другу: «Отсюда увели двенадцать, оттуда семь, там сорок; исчез Икс, исчез Игрек».
Человек сидел, уронив на стол голову, когда вошел его друг. Друг подошел к Человеку и тихо, без упрека, совсем просто спросил:
— Тебе не стыдно?
Человек встрепенулся, ощутил стыд.
— Да, стыдно, — сказал он.
Друг холодно, понимающе глядел на него.
— Я помогу тебе. Видишь, я не боюсь. Я тверд, как сталь. Меня можно сломать, но не согнуть. На груди моей капсула с ядом, в кармане револьвер и кинжал. Знай: человек не сдается. Для смелого не существует мученической смерти, не существует допросов, над смелым нельзя смеяться, на гибель смелого не станут глазеть приглашенные гости, как на цирковое представление. Смелого должен бояться злодей.
Он вынул из кармана оружие и капсулы.
— На, возьми!
Лицо Человека просияло:
— Спасибо, я уже не боюсь.
Жена была рядом и все слышала. Она прошла в другую комнату, бросилась на колени перед кроватью и беззвучно, давясь слезами, зарыдала.
— А теперь поговорим. Сядь.
Но вскоре в дверь раздался звонок. Человек не испугался, но машинально встал, чтобы открыть дверь.
— Стой! — приказал ему друг. — Лучше я.
И пошел в переднюю к двери.
— Кто там?
— Откройте!
— Не открою. Кто там?
— Именем закона! — соврал кто-то.
Рядом с другом уже стоял Человек.
— Я принимаю только днем.
— Откройте, не то худо будет!
Они даже не ответили.
Снаружи посоветовались, пошумели. Дверь задергалась, затрещала. Кто-то налег на нее.
— Первого, кто войдет, я пристрелю.
На лестнице все замерло, тишина. Потом зазвучали голоса, послышались шаги, кто-то удалялся от двери. Осталась охрана.
— Открой окно, выгляни на улицу.
Внизу стояла машина. К ней приблизились двое. Посовещались. Из автомобиля вышли еще люди.
Снова поднялись. Через несколько минут — сильный стук. В квартире тишина. Грозный, безжалостный голос — не тот, что раньше. Дверь с треском взломали. Вероятно, какой-то гигант навалился на нее всем телом. В проеме возникла его фигура. Человек выстрелил, и гигантская гиена околела. Новые гиены вломились в квартиру, выхватили револьверы, открыли стрельбу. Человек и его друг сражались. Три гиены околели, четвертая бросилась наутек. Человек и его друг, получив смертельные раны, упали.
Вбежала жена. При свете осмотрела убитого мужа и его друга. Молча. Она была сильной, втащила их в комнату, уложила на кровати. Поцеловала мужа, взяла за руки двоих хнычущих ребятишек.
— Идемте.
Вышла на улицу. В ночную темень. Завтра на солнечный свет, к людям. Люди! Защитите! Я умру, но от них защитите!
Дети плакали.
— Не плачь! Не плачьте! Ваш отец спасен. Он был смелым, он умер, но спасся. Будьте и вы такими, как он.
1930
Перевод Е. Тумаркиной.
Май 1919 года
Иштван Петур поклонился всем сидевшим в комнате и сказал: