— Но раз дома нет вина!
— Это я уже знаю. А у Вайса есть.
— Он давно запер лавку и спит.
— Ничего. Йожи его разбудит.
— Йожи тоже спит.
— Его уж я сам разбужу.
Он встал, улыбаясь, поцеловал руку жене Духая, она рассмеялась, выразив согласие. Петур пошел разыскивать слугу.
Он оставил дверь открытой, подошел к каморке, распахнул дверцу и заорал:
— Эй, Йожи, aufstehen![61] Раз-два!
Небольшая пауза. Йожи проснулся и зажег свечу.
— Скорей, скорей! Одевайся. Пойдешь к бакалейщику Вайсу, разбудишь его и принесешь три литра вина. Только не красного, а белого. Долго не копайся.
Он появился в дверях комнаты, остановился в нетерпеливой позе, потом побежал обратно к каморке, и оттуда послышался его гневный голос:
— Что ты делаешь, осел? Что ты там возишься с этими сапогами? Брось их к черту и иди босиком.
Йожи что-то прогнусавил.
— Заткнись, пока не вышвырнул тебя. На вот тебе деньги, заплати в пятикратном размере, дай, сколько он хочет, только беги!
Он опять появился в дверях и, обернувшись, посмотрел вслед исчезнувшему во мгле парню, потом закрыл за собой дверь.
Жена Духая спросила:
— Что же, он босиком пошел?
— Конечно, босиком.
Духай рассердился.
— Почему ты не позволил ему надеть сапоги? Ночь холодная, нынче заморозки. Он может простудиться.
— Ни черта не простудится. Это ты один такой нежный!
— Нет, простудится. Бедный мальчик.
— Ничего, заживет как на собаке! — бросил Петур.
— И в такой холод и грязь ему придется топтаться перед лавкой до тех пор, покуда хозяин не проснется! — сказала жена Духая.
— А я думаю, что Вайс и не встанет. Не сошел же он с ума, — заметил Духай.
— Да. Конечно, он не отпустит вина, — согласилась с ним жена. А главный врач сказал:
— Ведь это запрещено. Он не посмеет дать.
Петур воскликнул:
— Э-эх! Забыл я сказать этому щенку, чтоб он сказал, кто его посылает… Ну да все равно. Винцо мы разопьем и мирно разойдемся по домам. На дворе холод. Погано! Удивляюсь, что еще не замерзло все.
— Погода и та точно с ума сошла. Не припоминаю, чтобы первого мая был когда-нибудь такой холод.
— Красному маю погода немножко напортила.
— В Пеште была буря. На проспекте Ракоци свалился столб, убило журналиста.
— Как его фамилия? Кажется, Париш?
— Париш? Наверно, еврей.
— Значит, нечего его жалеть.
— Во всем эти свиньи виноваты. Ничего, им еще достанется, — добавил Петур.
Все замолчали. Но Петур не в силах был держать про себя свои мечты.
— Эх, ежели в один прекрасный день удастся свалить этих разбойников по всей стране! Год будем в крови купаться.
— Не надо! Что ты! Слишком длительное купанье то-же может повредить.
Это сказал Духай. Петур оторопел. Он злобно посмотрел на Духая и, угрожающе подняв палец, сказал с расстановкой:
— Берегись! Я тебя, приятель, очень люблю, но предупреждаю: мы и с тех спустим шкуру, кто посмеет нас утихомиривать. Ты, верно, не понимаешь, что эти мерзавцы совершили величайшее преступление в истории.
Духай побледнел.
— Прости, я их не защищаю! Но я не сторонник безрассудств.
— Безрассудств? — повторил Петур и умолк.
И вдруг Квашаи удивил всю компанию следующим заявлением:
— То, что они делают со страной, — свинство, но если взять самую идею — идею коммунизма, то надо признать, что в ней есть зерно истины, и немалое зерно.
— Да вы шутите! — подзадорила его г-жа Духай.
Главный врач сказал:
— Простите, сама идея покоится на логически неверном умозаключении. Коммунизм исходит из предпосылки, что люди равны. Однако, как врач, я могу с полной уверенностью заявить, что люди неравны.
— Ну, дело обстоит не так просто, — заметил Духай. — Ныне живущие люди на самом деле неравны, но…
Петур перебил его:
— Все это болтовня. Люди не равны, потому что существуют господа и существуют крестьяне, рабочие — словом, народ. А чернь всегда надо держать в узде, иначе она работать не будет.
Этому обмену мнениями положило конец возвращение Йожи. Он остановился в дверях. Его босые ноги были все в грязи. Он вернулся с пустыми руками.
— Ну что? — резко спросил его Петур.
— Не дает.
— Ты с ним говорил?
— Говорил. Он не дает. Сказал, что в такой час не откроет лавки, да и нельзя ему давать.
— Ты сказал ему, кто тебя послал?
— Да, сказал, что меня послал господин Петур.
— А что же он ответил?
— Что ему очень жаль.
— Так! Ну, ладно, пойдем вместе. И тогда он действительно пожалеет. Пожалеет, что не дал.
Петур зашагал по комнате, а Йожи внезапно исчез и больше не появлялся.
— Послушай, не связывайся с этим евреем, — уговаривал Духай, — а то он еще донесет на тебя.
Петур вышел из комнаты и крикнул Йожи:
— Что ты там опять делаешь? Брось сейчас же сапоги!
— Холодно, грязь, вы уж позвольте…
— Выходи немедленно!
Вмешалась жена Духая:
— Пишта, оставьте в покое этого парня.
Духай присоединился к ней:
— Почему ты не даешь ему надеть сапоги?
— Черт с ним, с этим мямлей. Я пойду один.
И он быстро вышел.
Компания заговорила о другом. Хозяйка дома расспрашивала Ваи-Верашека, какое его любимое кушанье, — она хочет его пригласить на субботу на ужин. Еда, напитки, свиные отбивные… а впрочем, все равно, все кушанья хороши, если они хорошо приготовлены и из хороших продуктов… О, эта картина, этот пляшущий негр! Почти слышишь, как он отбивает деревянными подошвами чечетку… Кстати, давно ли поселился в городе ваш сосед, художник Ярмаи, и над чем он работает? Очень талантливый парень. Да, да, конечно, но ленив, как свинья… Да, здесь красиво, только вот когда дождь идет, ужасная скука и грязь по колено… С тех пор как началась эта диктатура, на рынке почти ничего не достанешь: крестьяне ничего не продают, — не нужны им новые деньги… А в сущности, черт их знает, что затеяли эти Петуры! Да и кто у них? Вывшие офицеры да несколько интеллигентов, — говорят, есть среди них и два еврея: один — адвокат, а другой — владелец лесопилки…
— Что-то долго нет Петура. Видно, там неудача. Вайс не идет на уступки.
Прошло порядочно времени, наконец Петур вернулся. Вслед за ним вошел лавочник Вайс; в руках и под мышками он держал пять бутылок вина. Лицо Петура было бледно, взгляд строгий. Он взял бутылки из рук Вайса, и оба при свете заглянули друг другу в глаза, — казалось, из-за царившей на улице тьмы им пришлось отложить этот обмен взглядами. Странно противоположны были коренастый, низенький, толстощекий Петур и стоявший перед ним высокий худой Вайс с выступающим кадыком.
Бутылки уже стояли на столе, и, когда Петур отвернулся от Вайса, чтобы заняться вином, лавочник направился к дверям.
— Стоп! Вы останетесь здесь, Можи! — прошипел Петур Вайсу. — Удирать не положено. Выпейте-ка с нами.
Вайс стоял нахмурившись и молчал. Хозяйка сняла с буфета стаканы и поставила их на стол. Взгляд Ваи-Верашека на секунду жадно прильнул к стройной фигуре женщины, но тут же он подумал, что надо бы встать, попрощаться и уйти домой. Однако действовать он не был способен, — к тому же знал, что все будет напрасно, что его силой заставят остаться. Почему он не воспользовался отсутствием Петура? Вот над каким вопросом он мучился и не мог найти ответа. Может быть, его удерживало любопытство? А может быть, он ждал целительного бальзама, который успокоит его ноющие раны?
— Скажите, сударыня, есть у вас вода?
— Петур, вы пьете с водой? С каких это пор?
— Да, я пью только с водой.
Жена Духая вышла на кухню и вернулась оттуда с графином воды. Петур наполнил стаканы вином, а в один из стаканов налил воды. Чокнулись, выпили. Вайс стоял в дверях, Петур взял в левую руку стакан с водой, поднес его Вайсу, а правой поднял свой стакан с вином.
— Ну, господин Вайс, чокнемся!
Вайс нескладно стоял в дверях, весь дрожа от гнева. Квашаи рассмеялся. Он тоже решил принять участие в забаве.
— Ну, господин Вайс, выпьем!
— Простите, я не пью ни вина, ни воды.
Петур воскликнул:
— Да что вы? Никогда?
— Сейчас не хочется.
— Ну, господин Вайс! Ради меня. Не обидите же вы компанию. Видите, все пьют.
Вайс стоял со стаканом в руке и смотрел в потолок.
— Господин Вайс, за мое здоровье! Даже за это не хотите выпить? Господин Вайс, вы меня обижаете!.. Господин Вайс, вы не замечаете, как я вас любезно упрашиваю? Ах, как это с вашей стороны невежливо! Не упрямьтесь. Поверьте мне, воспитанный человек так себя не ведет… Простите, господин Вайс, я вовсе не хотел сказать, что вы воспитанный человек, но, видите ли, вы находитесь в обществе воспитанных людей и должны вести себя так же, как они. Господин Вайс, поверьте мне, даю вам честное слово, благородное слово, что, когда с воспитанным человеком чокаются, он пьет.
Все, за исключением Ваи-Верашека, опустили головы, чтобы скрыть улыбку. Жена Духая сокрушенно качала головой, как будто укоряя себя за свое поведение. Но тем смешнее ей было. А Ваи-Верашек думал, что если б он был хоть чуточку иным, если бы хоть на сантиметр раздался в плечах, — он выхватил бы свой револьвер — а у него, конечно, был бы тогда револьвер в кармане! — и без слов пристрелил бы этого наглеца.
Петур заговорил более строгим тоном:
— Ну, как, Можи?! Будем пить или не будем?! Не согласитесь, дружочек, по доброй воле, я раскрою вам рот и не только воду волью вам в глотку, но затолкаю туда стакан. Лучше выпейте, не то я сам буду лить, и вы, пожалуй, поперхнетесь, кашлять начнете. Ну-с, господин Вайс!
У Вайса дрогнули губы, и горькая улыбка пробежала по ним. Он поднес стакан к тубам, отхлебнул глоток.
— Что это? Господин Вайс! Не годится так обманывать бедного человека. Вы надуваете меня, господин Вайс. Вы действуете по привычке. Всю жизнь мухлевали и сейчас хотите смухлевать. Меня вам не провести. Я не мужик и не поденщик, которому вы даете сдачу у себя в лавке. Вот, мол, столько да еще столько, остальное мое, сдачи не следует, впрочем, вот вам, бедняк, два филлера, и ступайте с богом. Милости просим, заглядывайте почаще.