Впрочем, такой обыск можно устроить только днем, когда возчики заняты своим промыслом, но тогда и ему недосуг, да и на хуторе всегда кто-нибудь есть. Взрослые дети или женщины, которые носят в поле еду, а потом приносят домой горшки и кувшины, полные чистой пшеницы, а также деды, которых возчики держат затем, чтобы они кормили лошадей ночью, пока сыновья спят.
Однако даже беззастенчивости приказчика есть предел (беззастенчивости воров предела нет): такое рытье в спрятанных пожитках и убогих сумах не к лицу даже господскому приспешнику Андрашу Тёрёку. Ведь в человеке может пробудиться такое чувство, будто кто-то вошел к нему в дом и покопался в его корзинке для хлеба — ведь для того, кто работает в поле, эти пожитки все равно что дом. Нет, это невозможно!
Ночью же, когда они на стоянке, это и подавно невозможно. Он только разъярит их — они и без того накачавшись водкой: их пособники уносят пшеницу и приносят взамен спиртное, — а то еще набросятся — их целая свора с вилами, на каждую повозку по два человека! — и отделают как следует, попробуй он сунься к ним. По слухам, было уже такое… А еще они могут забрать лошадей и уехать домой, оставить его тут, когда работы непочатый край.
Нет, нет, к добру это не приведет…
Если б даже и нашли у них сколько-то зерна, — много-то не найти, затем ведь и родня вся здесь же вертится, чтобы тайно переправлять его домой, — то они скажут, что зерно нужно лошадям на ночь, иначе им не выдержать такой гонки. Ведь как-никак было условлено, что лошадям предоставляется полное содержание.
— Эти бездельники-возчики много зерна скармливают, — докладывает он старому барину, — а еще больше затаптывают и разбрасывают да еще воруют почем зря и припрятывают, как хомяки, что с ними делать, господин помещик?
— Не распаляйте меня, Андраш! Больше я их не найму, пусть наша пшеница хоть сопреет на поле. Черт с ними!.. Пусть уж свезут с поля большую часть, как умеют, а с остальным мы и своими лошадьми справимся, пусть идут к черту, сволочь, мерзавцы, больше я их в имение не пущу!.. Надо привести в порядок повозки и объездить несколько пар волов, у нас в стаде есть молодые…
Молодой барин, к счастью, отсутствует. Уехал в Будапешт на пшеничную биржу: нужны деньги, надо всем платить; да и пора уже завтрашнему помещику познакомиться с этой шайкой грабителей, со всеми их хитростями, как они «эксплуатируют» его отца и ему подобных простоватых господ-ослов.
Да, молодой барин отсутствует, к счастью, ибо, если бы он увидел это, он забыл бы свои принципы, согласно которым батраков, рабочих нельзя бить, потому что это оскорбляет человеческое достоинство и наносит большой ущерб политике единения господ и народа, а взял бы, чего доброго, свой офицерский револьвер и перестрелял их.
С этого изобилия, от которого урывают все, кто работает, снимает пенки и Йошка Цибере. Он забыл об эпизоде с Шули Киш Варгой (как у всех воров, у него короткая память), о краже семян люцерны и тоже хочет урвать свое от бесчисленных благ. Он полагает, что и Андраш Тёрёк позабыл об этом незначительном происшествии, ведь у того столько забот, что постоянно голова кругом идет, уже и облысел совсем — пусть бы через эту лысину и ум его испарился вместе с потом!
Молотьба предоставляет Цибере особенно благоприятные возможности. Все равно, убирают ли зерно в зерновой амбар или на потолок конюшни, возят ли его на железнодорожную станцию. У него повсюду есть свои люди.
Здесь, у молотилки, это истопник и грузчик и, кстати сказать, не господские батраки, а члены артели молотильщиков, работающие издольно. Они нет-нет да и утащат полмешка зерна из-под молотилки, пока, за чрезмерной занятостью, не смотрит весовщик-счетовод — желторотый студентик, который нанят только на время молотьбы и беспомощен перед тутошним плутовством, да к тому же очень уважает (влияние народных писателей!) многострадальный народ. Но особенно свободно можно мухлевать тогда, когда он уходит от весов и пересчитывает мешки на повозке — это ему особо вменяли в обязанность и старый барин, и Андраш Тёрёк.
Правда, одному из подавальщиков приходится быть возле грузчика, чтобы приглядывать за сыплющейся пшеницей, снимать полный мешок и навешивать пустой, пока грузчик взвешивает и производит расчет вместе со счетоводом, потому что он ответствен перед артелью. Однако и у него порой хлопот полон рот: когда мешок наполняется, пшеница сыплется на землю, а тут еще девушки, убирающие соломенную труху, кричат сзади:
— Дядюшка Пишта, дядюшка Пишта! Соскочил ремень соломотряса. Дядюшка Пишта, остановились ковши! — Словом, разные возникают заминки у этой машины, которую пичкают, словно гуся, и которая то и дело давится.
Так вот, в минуты этих заминок Йошке Цибере или истопнику — полубосяку, приехавшему домой из Будапешта только на молотьбу, представляется хорошая возможность выдернуть из-под молотилки полмешка пшеницы и спрятать его в наваленную у ее задней части груду соломы. Ибо у господина Чатари нет денег на уголь, нет даже колосников; он говорит, есть солома, пусть и топливо дает урожай.
Потом они при случае — на что еще темная ночь, когда до смерти усталые молотильщики спят? — забирают зерно и прячут в каком-либо условленном месте, здесь хватит бурьяна, чтобы «прикрыть его», в каком-нибудь ворохе соломенной трухи на уже покинутом токе (если кто-нибудь обнаружит его: кто положил его сюда? у него не окажется хозяина), а вынести его оттуда уже дело Йошки Цибере.
Андраша Тёрёка при молотилке нет, он лишь изредка заглядывает сюда. Ему достаточно забот о возке и скирдовании, поджимает и вспашка поля под пар, и сев (надо сеять рапс и озимый ячмень), его рук-ног просто не хватает на все. Если бы он был здесь, он потыкал бы своей кривой палкой, ее обитым железом концом и в клоки соломы, и в груды мякины. Именно поэтому Йошка Цибере чувствует себя в относительной безопасности. В течение года у него почти нет возможности чем-либо разживиться, разве только запустить руку в ларь с овсом, но овес — это корм лошадей, а отнять у них даже он не может, не хватает духу, он скорее украдет для них. Ключник, этот мозгляк Гелеи, крепко держит в своих лапах то, что в них попадает, и вырвать из них что-нибудь очень трудно. Только благодаря этому он и может держаться, потому что оба барина гнушаются им, и Андраш Тёрёк тоже, зато он так умеет считать и так хорошо знает все достояние Чатари, что без такого человека им просто не обойтись.
Самое большее, что могут сделать Цибере и ему подобные, это, доставляя зерно на мельницу или на станцию, слегка «подоить» мешки. Таким путем удается набрать пятнадцать или тридцать килограммов зерна — смотря по тому, сколько подвод и мешков, а этого хватает лишь на малую толику водки или вина, ибо смерть как пересыхает глотка у человека, когда часами подряд глотаешь тонкую пыль полевых дорог, взбитую лошадиными копытами и колесами подвод.
Часть спиртного уходит на то, чтобы другие держали язык за зубами. И они держат. Ведь, хоть Йошка и заводила, они тоже виноваты. «Сделай виновными невинных, и они будут бояться предательства пуще, чем ты сам» — эту древнюю воровскую тактику усвоил даже Йошка Цибере. Такую «философию» он почерпнул из практики.
Прежде, вот уж много лет, добытые таким путем трофеи, в том числе и те, что покрупнее, он сдавал Шули Киш Варге и его людям, а полученными деньгами, если их было больше, чем на одну выпивку (надо держать ухо востро, ведь если они приедут хмельными, Андраш Тёрёк спросит: «На какие деньги пили?»), делился с другими — надо же и курить! Только этот жалкий хромоножка боится укрывать краденое, после случая с семенами люцерны он не берется за такие дела. Но не беда, у него, Йошки, есть в деревне «другая зацепка». Да и негоже все время обращаться к одному и тому же человеку. Если же в результате мелких махинаций исходящие счета господина Гелеи и входящие счета железной дороги не согласуются, тогда можно сказать, что на железной дороге слишком обвешивают — и это верно, ведь и они тоже не хотят остаться в накладе, пусть уж лучше у них что-нибудь осядет. Поросята, цыплята есть и у них, и им тоже приходится покупать корм.
А возможно и такое «решение»: шмякнут на подводу — умышленно — один-два слабых мешка, они расползутся, и хотя зерно, какое можно собрать, будет собрано, все же, когда возвращаются в усадьбу и сдают пустые мешки господину Гелеи, Йошка Цибере еще и дерет горло:
— Господи боже мой, господин ключник, чтоб мне не клали больше на подводу таких слабых мешков! Раструсил полмешка зерна, вон оно там, все воробьям досталось! Что с ним поделаешь? Не подбирать же, когда на дороге по щиколотку пыли?
Если в течение года они занимались лишь такими мелкими проделками либо сплавляли то, что удалось скопить, урезая расход посевного зерна, то теперь они не крохоборничают. Если не приходится бояться Андраша, — а бояться его не приходится, ведь он на самых дальних угодьях, — про других всех он, Йошка, и думать не думает, потому что эти все либо ничего не замечают, либо, если кто и догадывается, в это дело не встревают: пусть несет, не мое несет! Вот бы мне так!
Так случилось, что в один тихий погожий денек в начале осени (долго идет молотьба после богатого лета), когда Йошке Цибере доподлинно было известно, что приказчик находится в дальнем конце именья — там сеют озимый ячмень, и он наверняка не бросит сев, — а наблюдать за уборкой урожая остался объездчик Михай Ваш, потому что еще скирдовали последние копны овса и просо, так случилось, что Йошка Цибере вытащил два мешка пшеницы из-под вороха соломы на покинутом токе и взвалил их на тщательно пересчитанные мешки, приготовленные к перевозке и записанные в накладную. Никто этого не видел, так как ни от молотилки, ни со стороны хутора тока не было видно. Это учел загодя истопник, который несколькими днями раньше принес туда мешки. Затем они направились на ритмично поскрипывающих подводах к железнодорожной станции.
Лошади, тихо пошагивая и поднимая далеко видное густое облако пыли, уже достигли границы имения Чатари, как вдруг из стены кукурузы, росшей при дороге, высокой, как лес, и изобильно густой, как конопля, выступил человек — кто же? — да сам Андраш Тёрёк!