Но пока как будто со стадом все в порядке, хозяин не выражает признаков тревоги, Фюрге успокаивается и продолжает наблюдать за игрой.
Тем временем овцы и коровы ушли действительно далеко. Все не беда, пока они не забрели на посевы или не перешли границу, отделяющую овечье пастбище от коровьего.
Дело в том, что луг поделен на два участка — для овец и для крупного рогатого скота. Коровы и быки не выносят овечьего духа и не едят травы там, где хоть раз прошли овцы, оставив после себя черные катышки помета и тяжелый запах мочи. Поэтому весь необозримый кооперативный луг перерезан надвое рядом бугорчиков, черных и серых — там, где почва солончаковая, бугорки тоже серые. Эта межа тянется далеко-далеко, пока видит глаз, расплываясь в мираж возле самого горизонта.
На эти бугорки иногда присаживаются пастухи, если им случится подойти со стадом близко к меже, иной раз ястреб клюет на них свою добычу — полевую мышь или птичку. (Остатки шкурки, перья да капли засохшей крови обозначают следы трапезы крылатого хищника.) Бывает, что молодые игривые телята или старые злые быки испытывают на них прочность своих тяжелых рогов, пробуют крепость лбов, заросших космами. Бугорки поливают дожди, топчет скот, и к концу лета межа исчезает с лица земли, только круглые лунки, лишенные травы, указывают ее былое место. Но приходит весна, и крестьяне снова окапывают бугорки из сыпучей земли, чтобы между пастухами и их стадами царил мир, да и вообще чтобы в степи был порядок, как везде на белом свете.
Вот только животные, а особенно любопытные и не слишком умные овцы не понимают или не признают этой границы. Правда, коровы и быки не углубляются в скверно пахнущую и опустошенную овцами часть луга; зато овцы, напротив, с великой охотой вторгаются в чужие владения — ведь коровы съедают только верхний слой травяного покрова, оставляя молодую поросль с цветочками, а это для овцы самое большое лакомство.
Головная группа овечьей отары давно уже приблизилась к запретным бугоркам, несколько овец даже переступили границу — овцам достаточно учуять запах сочной травки, как вся отара в мгновенье ока накидывается на чужой корм, спешит, будто сознавая: все, что вкусно, хорошо и сладко — запретный плод.
Коров и быков овцы не боятся, те ушли далеко вперед, и их вожаки уже тянутся к колодцу, ведь умницы коровы хорошо понимают, что означает качающийся вверх и вниз журавль. Это подпасок заботится о том, чтобы к приходу мучимого жаждой стада наполнить деревянную колоду до краев холодной, свежей водой.
А карты цепко держат человека, особенно в такую минуту, когда Мишка, проиграв и филлеры, и серебристые форинты, ставит на банк свой кожаный кисет (он верен пастушеским обычаям, у него кисет, а не жестяной портсигар). Кисет идет за десять форинтов, и Мишка надеется, как все картежники на свете, что уж на этот раз он непременно отыграется.
Наконец Банди замечает, что овцы забрели на запретную половину луга, это грозит серьезной неприятностью, и он встает.
— Гляди, Мишка, твое стадо перешло межу, на нашем лугу пасется. Пошли-ка скорее туда свою Фюрге, не то всыплет тебе старик по первое число. (Старик — это старший пастух.)
— Ладно, ладно, садись, еще сыграем, — настаивает Мишка. — Ведь не унесешь же ты мой кисет так просто, за здорово живешь.
— Оно конечно, так, но коровы уже на водопой потянулись, гляди, как торопятся… — Банди хочет прервать игру именно сейчас, пока он в выигрыше, когда все деньги и даже кисет Мишки лежат перед ним. Более благовидного предлога убрать карты, чем сейчас, когда их обоих призывает долг службы, не придумаешь, у Банди хватает ума и такта, чтобы это сообразить.
Но Мишка упорствует.
— Какого дьявола! — в сердцах восклицает он. — Набил карманы и хочешь удочки смотать? — Он делает знак Фюрге. — Погоди, сейчас Фюрге наведет порядок среди овец. — Эй, Фюрге! — кричит он. — Марш в голову отары! — Пастух указывает посохом вдаль, туда, где рассыпалась по полю отара.
Пес начеку, он тотчас становится по стойке «смирно», и не как плохой солдат, с испугом и неохотой, а весело, с готовностью, полный радости жизни и боевого задора. Уши у Фюрге торчком, глаза блестят, и по первому слову хозяина она, словно пуля из ружья, уже летит в указанном направлении.
Мишка не спешит садиться — ведь Фюрге еще щенок, она может совершить ошибку и погнать овец совсем не в ту сторону или, чего доброго, загонит их еще глубже в запретную зону.
Нет, нет, рано еще полностью полагаться на Фюрге, хотя собака она работящая и чуткая, от нее так и пышет усердием, но еще молода и должного понятия не имеет. Хотя Мишка и скомандовал ей: «Марш в голову отары!», но в пылу усердия она может позабыть об этом, пока добежит. Кроме того, разобраться, где голова отары, а где хвост, теперь трудно, — хотя овцы головами все обращены к коровам, отара развернулась веером по всему лугу, — сочная трава здесь везде одинакова.
Поэтому, нагнав отару, Фюрге оборачивается и бросает взгляд на хозяина, ожидая от него дальнейших указаний; куда бежать, что делать? Ждет этого и Мишка, ведь только теперь он может показать ей, как надо действовать, и, кстати, выяснить, можно ли давать щенку-несмышленышу поручения на таком дальнем расстоянии.
Пока собака слышит голос пастуха, управлять отарой наука не хитрая. «Фюрге, вперед! Фюрге, кругом отары!» — командует пастух, или: «Назад, Фюрге, ко мне!» — тут все понятно; а потом, довольный, свистнет ласково, словно говоря: «Ладно, Фюрге, хватит, давай-ка к хозяину».
Но сейчас отара ушла слишком далеко, голоса Мишки не слышно, да еще ветер относит его куда-то в сторону, поэтому Фюрге, верная привычке всех пули, останавливается и смотрит на хозяина.
Это тем более правильно, что она уже совершила ошибку. Вместо того, чтобы, описав большой круг, выбежать к отаре со стороны запретной зоны, Фюрге кинулась по прямой и нагнала отару сзади, а овцы, увидев или почуяв, что их настигает маленький злой демон, в страхе пустились наутек, но не назад, на свое законное пастбище, а вперед, глубже в запретную зону.
Овцы догадываются, что преступили границу, но понимают также, что, если собака лает, значит, она погонит их назад; послушные, они рады бы отступить, но на этот раз лай раздается сзади, поэтому они пугаются и бегут прямо, куда глаза глядят.
Мишка видит ошибку Фюрге, злится и орет что есть мочи:
— Фюрге, давай кругом, гони их спереди! — Он машет посохом и, чтобы виднее было, надел на него шляпу; посох описывает большие круги, показывая, куда и как должна бежать собака, чтобы опередить отару и повернуть ее в нужном направлении.
Фюрге наконец понимает, в чем дело, ведь она уже не раз получала взбучку за то, что гоняла овец без всякого смысла; круто забрав влево, она мчится со всех ног, чтобы обогнать глупых овец, у которых хватило смелости нарушить запрет, а вот обождать ее — не хватает.
Наконец маневр удался — Фюрге уже перед головной группой. Язык у нее вывалился, она сама не своя, но цель достигнута — трусливые овцы уже бегут назад.
Мишка между тем все орет и машет посохом — теперь уже в направлении колодца на овечьем пастбище, куда нужно собрать разбредшуюся отару, но Фюрге, очутившись на своем месте позади стада, уже ничего не видит и не слышит, она гонит животных изо всех сил обратно к насыпи, и это вторая ее ошибка — ведь ей очень хочется пригнать овец к своему хозяину, с гордостью от сознания выполненного долга, помахивая хвостом: «Видишь, дорогой хозяин, это сделала я! Пригнала тебе всю огромную отару вместе с круторогими вожаками, спесиво задирающими свои головы; да, это сделала я, маленькая черная собачонка, презренный маленький пес, это я повергла их к твоим стопам, мой хозяин…»
Все обошлось бы, если бы так гласил хозяйский приказ; именно таким он часто бывает, например, когда нужно доить маток или считать поголовье. Либо лечить чесоточных и охромевших; ведь, для того чтобы достать и вытащить крючком посоха ту или другую заболевшую овечку, всех их нужно сбить в плотную кучу у его ног, не давая возможности ни скакать, ни прыгать; но сейчас, когда речь идет лишь о том, чтобы повернуть стадо на водопой, этого делать не следовало. К сожалению, Фюрге все это сейчас невдомек, она вне себя от ярости и в задних рядах рвет, кусает за ноги овец, которых ей удается ухватить зубами.
Напрасно кричит ей Мишка:
— Фюрге, стой! Фюрге, оставь! Фюрге, ко мне!
Все его старания тщетны — ярость преследования затмила разум собаки, а пыл усердия ослепил ее.
И Фюрге совершает третью, самую непростительную для пули ошибку: уже не удовлетворяясь страхом отары, она избирает себе жертвой хромую овцу, отставшую от стада, которая не может угнаться за остальными; Фюрге своим щенячьим рассудком решает, что овца просто не желает подчиняться, а потому считает ее главным преступником. Она кидается на нее и впивается зубами в овечью ляжку. Почуяв запах крови и мяса, собака рвет и кусает невинную овечку, которая кружится и блеет от боли, стараясь спастись.
К счастью, прокусить овечью ногу до крови Фюрге не удается — она защищена толстым слоем густой шерсти — стрижки еще не было — и пасть собаки набивается мягким, с противным привкусом волокном.
Приходится отпустить овцу, чтобы выплюнуть застрявшую между зубами отвратительную шерсть, но только на мгновение. Фюрге выплевывает шерсть на бегу и снова бросается за отставшей овцой. Она обгоняет ее и, забежав спереди, нацеливается теперь на не защищенную шерстью морду и безволосое ухо. Но тут ее постигает неудача: овца задирает голову кверху, и, сколько Фюрге ни прыгает, ничего у нее не получается — не доросла! Тогда собака вцепляется в переднюю ногу жертвы, валит здоровенную овцу на колени и свирепо впивается в нее клыками, готовая ее задушить.
Перепуганные овцы между тем несутся к каналу, но у насыпи Мишка преграждает им путь, они сбиваются в кучу — Мишка вынужден это сделать, а то обезумевшие от страха овцы способны с разбега перемахнуть через насыпь и броситься в глубокий капал. Ягнята, которым еще не довелось испытать на своем коротком веку всяких ужасов и опасностей, так перепуганы, что не смеют взять вымя у маток, хотя обычно при остановке отары они не теряют ни минуты. Овцы задирают кверху головы, и воздух оглашается блеянием этих беззащитных божьих созданий. Они жмутся друг к другу так тесно, нога к ноге, курдюк к курдюку, что голову некуда втиснуть, и остается одно — поднять ее к небу. Ягнята прячутся под животы маток, а овцы, что оказались с краю, стараются пролезть в середину кучи, чтобы спастись от зубов собаки и избежать опасности, таков уж закон всех трусов.