Мишка орет на Фюрге не переставая, и пули наконец приходит в себя, поднимает голову и видит не только хозяина, но и вдалеке все стадо; оказывается, она осталась посреди пустого луга наедине с хромой овцой.
«Это кончится плохо», — проносится в щенячьем мозгу, и пули, отпустив свою жертву и позволив ей присоединиться к остальным овцам, смотрит на хозяина, на посох в его руке; какие еще будут указания, доволен ли хозяин результатами ее стараний? Ведь нелегкое это дело — пригнать издалека такое огромное стадо!
Но в голосе хозяина звучит угроза, и посох тоже угрожающе ходит вверх и вниз в его руке.
— Ну погоди, мерзавка! — вопит Мишка. — Только подойди поближе, я тебе покажу, как овец драть! Всыплю так, что не обрадуешься!
Банди, который со злорадством наблюдал за неразумными действиями пули, замечает:
— Надо вырвать у нее клыки, а то никогда не выйдет из нее толкового сторожа.
— Клыки, говоришь? — огрызается Мишка. — Будто я без тебя не знаю! Щенок еще, зубы не все вышли. Не бойся, сейчас я ее так проучу, долго помнить будет…
У бедняжки Фюрге упало настроение. Поджав хвост и повесив голову, она тихонько плетется к насыпи, где стоит хозяин, уже успевший выправить положение — вернуть немного успокоившихся овец к их обычному занятию, и они опять принялись щипать траву.
Сам же Мишка направил свои стопы навстречу Фюрге, ибо знает: если ее дожидаться, стоя на месте, придется долго ждать, а то и совсем не дождешься. Ведь у Фюрге достаточно ума, чтобы сообразить — пока гнев хозяина не уляжется, приближаться к нему не стоит.
Но вот звучит безжалостный приказ:
— Фюрге, ко мне!
Надо его выполнять, надо идти, чем бы это ей ни грозило. Пленники, брошенные ниц перед победителем-тираном в старину, наверное, не испытывали такого ужаса, какой охватил сейчас Фюрге, когда она, поджав хвост, с поникшей головой, припадая к земле на все четыре лапы, медленно подползла к ногам Мишки и легла, сжавшись в комочек, — лишь бы удары властелина не пришлись по самым чувствительным местам, только бы он не переломал ей лапы, боже мой, куда спрятать голову, ведь удары по голове всего больнее.
Фюрге уже получала подобный урок, не в первый раз ей влетает. И за ошибки с овцами, и за другие провинности: за мелкое воровство, за недомыслие, за нерадивость. Мишка из тех людей, которые из собственного опыта общения с вышестоящими сделали один вывод — подпаска и собаку надо бить, только так их можно чему-то выучить, и Мишка свято блюдет традицию. Он сам когда-то перенес бесчисленные побои и теперь, поскольку подпаска у него нет, отыгрывается на собаке, без этого Мишка чувствовал бы себя просто несчастным. И, ухватив поудобнее посох, он начинает молотить им по жалкому комочку шерсти.
Нанося удары, он поучает пса так, как это делает мастер, по-отечески наказывая розгами мальчишек-учеников, или строгий отец, который учит плеткой своих сыновей уму-разуму. К собаке он обращается как к мыслящему существу.
— Что я тебе говорил?.. Дрянь ты этакая! Чему учил? Вот тебе, вот… Зайди с головы отары, с головы… Вот тебе! Доброго слова не понимаешь? — Улегшийся было гнев вспыхивает с новой силой, он пинает собаку ногами, а Фюрге, прижавшись к земле, едва слышно скулит, умоляюще и жалобно.
Наконец Мишка спохватывается — тяжелый посох, чего доброго, переломает пули кости. Тогда, ухватив собаку за шиворот, он приподнимает ее:
— Ну, что с тобой делать, если ты даже приличной взбучки вытерпеть не можешь? — Затем швыряет пса на землю и добавляет: — Черт бы тебя взял, щенячья порода! Этого тебе хотелось?
Фюрге лежит, словно мертвая. Что может придумать слабая собачонка, беспомощная в сильных руках человека, кроме как прикинуться сломленной и избитой больше, чем на самом деле? Так поступает всякий несчастный раб, чтобы вымолить пощаду.
К счастью, Банди, который отнюдь не был зол, а, напротив, чувствовал себя превосходно из-за выигрыша и Мишкиного кисета, перекочевавшего в его карман, не мог равнодушно смотреть на эту жестокость, — ведь если человек сам не кипит от гнева, ярость другого всегда кажется ему смешной и беспричинной.
— Ладно уж, отпусти беднягу, ведь в конце концов она никого не придушила, — говорит он.
Вторая удача — на тропинке, бегущей по гребню насыпи вдоль канала, вдруг появился велосипедист; через минуту он притормозил и спрыгнул с седла возле пастухов, оказавшись не кем иным, как председателем кооператива Габором Кишем.
— Добрый день. Ну, что поделываете?
Мишке показалось, что на него рухнули небеса.
«Вот дьявол, он наверняка все видел», — пронеслось у него в голове, и его охватил страх, хоть и не такой сильный, какой только что испытала его Фюрге, но вполне достаточный, чтобы почувствовать себя прескверно.
— Ничего не делаем, — с трудом выдавил из себя Мишка.
— Ничего — это тоже кое-что. Тот, кто не делает ничего, уже делает плохо… А что с собакой? Что она сделала или не сделала? — спросил Габор, и тут его взгляд остановился на разостланном под откосом армяке, на котором валялись неубранные карты — ведь игроки собирались продолжить поединок. — Ага, понятно! Собака не сумела управиться с отарой, пока пастухи дулись в очко, не так ли? Ай-ай, какая глупая собака! И за что хозяин платит ей столько?
Габор Киш положил велосипед на откос и направился к свернувшемуся клубочком комку черной шерсти.
— Что с тобой, Фюрге? Плохого хозяина себе выбрала, да? Жестокий он человек, верно?
Фюрге не ответила, не шевельнула ни хвостом, ни ушами. Только ее покрасневшие, полные слез глаза смотрели на пришельца с немым вопросом: неужели тебя тоже надо бояться?
Впрочем, теперь ей было все равно; смертельно обиженная, она лежала на траве и думала о том, зачем жить, если вот так кончается все, что бы она ни сделала. Ленится она или проказит — ее бьют, а старается изо всех сил, честно относится к своим обязанностям — тоже бьют.
Тут в Мишке проснулось упрямство человека, понимающего свою вину.
— Собака моя! Я ее кормлю, я ее учу и делаю с ней все, что хочется…
Габор усмехнулся.
— А овцы наши, однако я не сделаю с тобой того, что мне сейчас хочется, а только то, что решит общее собрание и правление кооператива. Ты у нас главный овчар, за стадо отвечаешь ты, трудодни тоже зарабатываешь ты, а не Фюрге, и за овцами смотреть должен ты, а не собака. Фюрге получает только хлебные корки и, уж наверное, отрабатывает их сполна, даже если не умеет еще заменить пастуха, пока он режется в очко.
С этими словами Габор Киш сел на велосипед и укатил по другим делам, которых было у него немало. Он и заглянул-то сюда случайно, по дороге на рисовое поле. Увидел отару и заехал.
Пока Габор Киш отчитывал Мишку, Банди помалкивал, а потом незаметно улизнул с Мишкиными деньгами и кисетом в кармане, от греха подальше, поближе к своим коровам. А волкодав Шайо, когда разразилась гроза и на Фюрге посыпались брань и удары посоха, поначалу поморгал, желая осмыслить происходящее, а потом встал и отошел в сторонку, — если люди сходят с ума и начинают драться, лучше держаться от них подальше. Отойдя, волкодав сперва сел, выжидая, как обернется дело, не дойдет ли и до него очередь, а потом успокоился и снова улегся, теперь уже не на бок, а на живот, поскольку тоже чувствовал себя виноватым, хотя и не знал за собой никакого греха, так как вообще ничего не делал. Хотя, кто знает, может, и это грех, разве разберешься в том, что думают люди? У Шайо нет никаких дел, его держат не для того, чтобы гонять стадо, а для устрашения волков и воров. Но волки и воры нынче перевелись, по ночам пастухи спят спокойно, и волкодав при стаде всего лишь декорация и почетная должность. Быть может, Шайо и сам догадывается об этом, а потому ведет себя весьма сдержанно. Он никогда не вертится, навострив уши, возле пастушеского шалаша в ожидании еды, не провожает блестящими глазами каждый кусок, как Фюрге, а хладнокровно дожидается своей очереди. Если дадут — съест, не дадут — отойдет в сторонку и ляжет в тени возле овечьего загона, а если солнце не слишком печет, то и прямо на лугу. Когда же ветер доносит до его чуткого носа соблазнительный запах, он не спеша отправляется на свалку, наедается там до отвала, а потом на несколько дней исчезает. Шайо следует мудрому примеру своих предков, которые никогда не льстили властолюбивому и глупому человеческому племени и при этом не погибали. Если они и расставались с жизнью, то не от голода, а от пули живодера или от страшной собачьей болезни, от бешенства. Вот и теперь Шайо отнюдь не намерен юлить и выслуживаться перед своим взбалмошным хозяином, а де спеша плетется вслед за стадом.
А Фюрге по-прежнему лежит на земле и тихонько скулит. Хозяин ушел за отарой, набросив свой залатанный армячишко на плечи. Хорошо овцам, у них короткая память, — они быстро забывают обиду. Но Фюрге не двигается с места.
Сердце собаки переполняет великая печаль. Если бы эту печаль она могла выразить словами, вероятно, они прозвучали бы так: «Уйти, бежать куда глаза глядят, бросить бессердечного хозяина! Только бы уйти, все равно куда, а там будь что будет!»
Но, увы, такая перспектива не менее ужасна! Желудок, пустой желудок, беспощадный голод — вот кто диктует бедной собачонке ее поступки. Что может поделать маленькая черная пули в чужом и злобном мире, если она всегда голодна? Мир для пули полон врагов — свирепых сельских псов, живодеров с собачьими ящиками, жадных и крикливых женщин, грубых и жестоких мужчин.
Но, пожалуй, можно прожить, ловя полевых мышек? Эх, мышки, мышки… Конечно, полевая мышь тоже кое-что для пустого желудка, раз-другой можно утолить голод. Но сколько трудов, сколько сил надо положить, чтобы поймать хотя бы одного крошечного серого зверька. Часами рыться в земле, перекапывать, рвать, кусать, выплевывать горькую, полную травяных корней землю, чтобы поймать щуплую мышку или добраться до ее крохотного потомства. Если к тому же быстроглазая мошенница не ускользнет из норки через запасной выход, оставив бешено роющей землю собаке на память только запах свежего следа.