А уж если мышей трудно добыть, то сусликов и хомяков и подавно, они живут в глубоких норах, а крысы уж больно вонючи и отвратительны. А какие мучительные колики начинаются в кишках от несъедобных кусков кожи или шерсти и как тяжело от них избавиться! Нет, даже горькая корка хлеба куда приятнее, чем подножный корм бездомной собаки, не говоря уже об объедках с хозяйского стола, разбавленных в миске холодной водой. Такова собачья доля — кормиться остатками того, что ест человек.
Разумеется, Фюрге над всем этим размышляла, хотя и вела себя так, будто продумала все от начала до конца. Когда Мишка пустился догонять стадо, она не пошла за хозяином, как обязывал ее долг, а осталась лежать на лугу. Вот и Шайо поднялся и, медленно, лениво переставляя ноги, поплелся вдоль насыпи по направлению к загону, куда уже подтягивалась отара. Но Фюрге только провожала их взглядом и не двинулась с места, словно не в силах пошевелиться от боли.
Мишка поначалу не поинтересовался, следует ли за ним собака. Он шел и сердито ворчал что-то себе под нос. А злился он на многих. На Банди — за то, что тот унес в кармане выигрыш, в том числе и его красивый кисет, на Габора Киша — за то, что черт принес его так некстати, и, наконец, на Фюрге — за то, что на глазах у председателя так глупо гнала отару и набросилась на хромую овцу.
Когда Мишкины мысли достигли этой точки, он обернулся и, поскольку больше не на ком было сорвать зло, весь свой гнев обрушил опять на собаку.
— Ну, погоди, ослиная твоя голова, чтобы тебя черти унесли, получишь ты от меня кормежку, дожидайся! Посмей только подойти к шалашу!
Поняла Фюрге эту обращенную к ней угрозу или нет, неизвестно, но, почувствовав, что хозяин все еще на нее сердится, не пошла вслед за ним, а попыталась подняться на ноги и, когда это ей удалось, двинулась за отарой в обход, прихрамывая на две лапы.
А Мишка, парень взбалмошный и своенравный, в это время думал уже о другом — о том, что он скажет членам правления, если его призовут к ответу по примеру того, как в старину призвали к ответу чабана легендарного короля Матяша за то, что тот променял королевскую овцу с золотым руном на простую черную. Но спустя некоторое время у него возникло неприятное чувство, будто ему чего-то не хватает. Он еще раз оглянулся и увидел, что Фюрге не бежит за ним следом, как он к тому привык, а ковыляет где-то далеко позади. Сколько времени он убил, чтобы приучить ее держаться сзади, а не прыгать перед хозяином, пугая овец. Трусливые овцы думают в этом случае, что собака собирается на них напасть, и пугаются. Они спокойны и не боятся собаки тогда лишь, когда она держится позади пастуха. И Мишка крикнул громко, но уже миролюбиво:
— Эй, Фюрге, ко мне! — Вдобавок он еще присвистнул — ведь собака лучше понимает свист, чем слово. И, кроме того, если человек злится, он свистеть не может, это известно всем собакам.
Фюрге настораживается, а в ее маленьком сердце зарождается надежда: значит, не все еще потеряно, ведь это хозяин зовет ее, как всегда, добродушным и веселым свистом! Быть может, он опять хочет призвать ее на службу… И Фюрге, забыв о своих больных лапах, загорается усердием и спешит на зов, но шагах в двадцати от Мишки останавливается и выжидающе на него поглядывает.
— Ладно уж, иди, не бойся, глупая твоя башка, — добродушно говорит ей Мишка. — Только в другой раз не валяй дурака. Сколько тебя учить, делай, как приказывают! — И он ждет, пока Фюрге смиренно подползет к его ногам.
Доброта снизошла на Мишку. Он нагибается и гладит собаку по голове.
Для Фюрге это все равно, что для набожных прихожан епископское благословение, она бы даже хвостом помахала, если бы он так не болел.
А Мишка продолжает ворчать:
— Экая дурацкая жизнь, все точно с ума посходили. Во все нос суют, даже в то, что делает человек со своей собакой. А как же ее выучишь, ежели не бить?
1953
Перевод Ю. Шишмонина.
Лаци
Лаци не мужчина и не парнишка. Лаци конь. А почему зовут его Лаци, я сказать затрудняюсь. Я не знаю, почему такое множество лошадей называют именем Лаци, как не могу знать того, — пока не возьмутся за дело ученые, — почему такое множество людей нарекают Яношем, Иваном, Джоном, Жаном либо же Хансом.
Лаци холощеный светло-гнедой ломовик, хотя течет в его жилах и капелька благородной крови, потому что граф Надхази, из чьего табуна попал отец Лаци в Сердахей, жеребят, красоту которых портил едва приметный конституциональный, «экстерьерный», так сказать, недостаток, и жеребят, в «метрическую книгу» которых из-за неудавшейся метизации затесалась пометка о незавершенности «линии крови», не мог продать ни отечественным, ни иноземным коннозаводчикам, разводившим племенных скакунов, так же как прочие благородные коневоды через повсеместных добрых друзей, лошадиными судьбами ведавших, отправлял таких жеребят на государственные конные заводы, чтоб облагородить с их помощью неповоротливых, толстобрюхих, питавшихся мякиной крестьянских коней. Чтоб кровь крестьянских коней разгорячили благородные рысаки. А так как это — господа полагали — крестьянину тоже выгодно, то и нет злоупотребления в том, что за жеребца, самую малость небезупречного, граф положит себе в карман многие тысячи пенгё. (О том же, что крестьянам не рысаки, а умные, выносливые, работящие лошади требуются и облагораживать следует их именно в таком направлении, никто не думал и думать не собирался.)
Да и с этим бы как-нибудь обошлось, потому что облагораживание — вещь действительно превосходная, и можно бы в течение нескольких столетий облагородить таким образом всех коней венгерских крестьян, если б не маленькая загвоздка: эти несколько сотен лет еще надо было прожить. А кони тем временем ходят и ходят: с ярмарки на ярмарку, из края в край, даже из страны в страну, а потом разражаются войны, одна за другой, а во время войны жеребцу да кобыле и то уже радость, что остались в живых и что нашлась для них пара какой бы то ни было породы и с какой бы то ни было кровью. А чтоб могла кобылица дать в нужное время потомство, покрывает крестьянин ее тем жеребцом, который «служит» для этой цели в деревне. Бывает, что из господ и зажиточных мужиков кой-кто держит для этого жеребца специально и позволяет ему вольную случку: пусть покрывает без разбора любую; а бывает, что хитрован из малоземельных, если и впрямь у него красивый жеребчик, в обход властей, потихоньку и за меньшие деньги, чем за казенного, тоже позволяет покрытие.
Такое положение дел привело, однако, не ко всеобщему облагораживанию лошадей, а пока лишь к лошадиной неразберихе, и, стало быть, не вина Лаци, что принес он на скотный двор Мурваи изысканность, утонченную чувствительность юной английской лошади-леди вместе с мудростью и горячим чувством товарищества, свойственным самому преданному из друзей человека — выходцу из арабских пустынь.
При всем том, когда Лаци был еще жеребеночком, бед у него не было и в помине, и сам он тоже бед особенных не причинял. Хозяйские сыновья резвились с жеребятами и ласкали их так — ну и Лаци, конечно, — как иные ласкают девушек. Они обнимали его грациозную шею, прижимали к себе его голову, заглядывали ежеминутно в прекрасные ясные глаза и видели в них свое отражение: слипшиеся волосы, распаренные небритые лица. И еще у них бывала забава: обняв Лаци, когда взвивался он на дыбы и, играя, кусал их или делал вид, что собирается укусить, они хватали его за холку, похлопывали по морде.
Лаци эта забава была по душе, потому что жеребеночком во дворе Мурваи он оставался в то время один; мать его, старая Вильма, постоянно ходила в ярме, плелась взад и вперед, из конца в конец по какой-то дурацкой борозде, от утренней и до вечерней зари, и он очень и очень скучал. Брали в поле порой и его, и брел он вдоль борозды рядом с матерью или чуть позади, но так как в том бесконечном, казавшемся нелепым хождении не было ни малейшего смысла — зачем тащиться до дикой груши, разделявшей поля, если надо возвращаться назад (того, что это работа, производящая хлеб, творящая корм для скота и людей, тогда он еще не знал), то через некоторое время он мать покидал, оставался возле телеги, с краю пашни либо в поле с пшеницей, либо же в молодой люцерне, где из трав и люцерны можно было щипнуть кусочек-другой полакомей. Рылся он и в телеге под сеном в поисках припрятанной сахарной свеклы, рылся в висевшей на крюке люшни торбе, выискивая стебелек повкусней, а то развяжет торбу с едой и вытряхнет из пестрого полотенца белый хлебец пшеничный и копченое сало. Хлеб раскрошит и умнет, а сало затопчет, потому что лошадь — животное не плотоядное. И приходилось из-за него прятать еду в сундучок солдатский, виды видавший, и засовывать сундучок под козлы.
Когда же мать Лаци и другие старые лошади, ходившие с нею в упряжке, получали короткий отдых, Лайко, хозяйский сын, еще живший с родителями и приставленный к лошадям, всегда играл, забавлялся с Лаци. Остальные сыновья Мурваи, всего было их шестеро, редко наведывались домой: кто службу солдатскую проходил, кто своей семьей обзавелся. Но кто б из них ни наведался, с завистью разглядывал Лаци:
— Эх, красавец — жеребчик! В мои бы руки его! Отдал бы мне его батя, я б из него самолучшего коня подседельного вырастил. (Подседельный конь всегда холощеный, подседельный — душа, разум и сила упряжки, у подседельного не может быть жеребеночка, одна забота у подседельного — труд.)
Старый Мурваи делал вид, будто не слышит, а если и отзывался, то такими словами:
— Как бы не так! Чтоб ты и этого баловством сгубил, как сгубил сына Линды.
— Лайко так вон его забаловал, что и теперь уже сладу с ним нет. Я только руку на него положил и моргнуть не успел, а он копытом меня как саданет. Нет, не выйдет коня из Лаци, ежели он в руках Лайко останется…
— А то забота, да не твоя. Ежели конь из него не получится, мы его продадим, и вся, стало быть, недолга. Розенблюм его в части армейские сбудет. И куш немалый возьмет… У графьев вон хватило ума жеребцов с неприметным изъяном нашему брату крестьянину продавать, ну и нам ума ни к чему занимать, чтоб коней с доброй статью да с недобрым норовом в армию сбагрить. Оно, может, и правда, что с этими норовистыми в армии не кому-нибудь, а сыновьям же крестьянским маяться, так ведь, кто из зажиточных, тому недолго и маяться, выйдет он вскорости в унтеры и коней ему скрести не придется; а то, глядишь, с подмогою полной баклажки да копченого окорока заполучит от господина фельдфебеля коня самого наилучшего.