(Для земледельца человечек был слишком худ и на вид слишком беден.)
— Был я, товарищ, и возчиком, и сам себя кое-как кормил, но с лошадью завсегда умел обходиться.
— А нет ли у вас желания обходиться с лошадью здесь, у нас?
— От того все зависит, как обходиться. На такое мучительство я не согласен. Не возьмусь я за это ни за какие деньги… У лошади тоже душа, и какая еще чувствительная. И ума у ней больше, чем у иного глупого человека…
Намек, со всей очевидностью, относился к Гаалу.
— Хорошо, мы еще об этом поговорим, — сказал Шаланки и обратился к Кернеру. — Пусть приведут пристяжную лошадь и вытащат отсюда подводу. А вы, товарищ, — обратился он снова к худенькому, — как вас зовут?
— Кереки, Михай Кереки.
— А вы, товарищ Кереки, поднимитесь со мной. Мы побеседуем.
На следующее утро Лаци заметил, что не Гаал с его гадким взглядом, не Гаал с его черной душой, а новый возчик к нему приставлен, и этот новый, как подсказывало чутье, человек ему очень приятный. Любо-дорого было смотреть, как старательно он хлопочет, как вожжи, хомут достает, как сбрую осматривает, и, перед тем как запрячь, обходит заботливо Лаци и Бадара, проверяет, не болтаются ли подковы, щупает сухожилия, не болит ли где, внимательно заглядывает в глаза, нет ли там катаракты — ведь от вечных нещадных побоев теряет зрение лошадь.
И сердце Лаци окутали давно позабытые чувства: в нем поселились уверенность и покой. Оттого, может быть, что в Лаци сохранилось еще кое-что от природы его благородных предков, помогавших на поле брани хозяину сдернуть противника с другого седла, лягавших, кусавших в схватке врага, он почувствовал по словам и повадкам, по всему облику человека, что он не мучитель, что он товарищ по работе и друг.
Даже Бадар, в душе которого было больше подозрительности и злости, чуть-чуть успокоился. И когда худенький человечек уселся на козлы — вот уж где чудеса, — тяжелая подвода, на которой лежало сорок центнеров кирпича, при первом же рывке стронулась.
Да, стронулась. А почему? Да потому, что худенький человек, очень распорядительный, не стал дожидаться, покуда вымостят погрузочную площадку; под колеса пустой подводы он подложил несколько плоских камней, чтоб колеса легче встряхнулись и чтоб вылечить таким способом помаленьку коней от страха перед криками и побоями при отправке, парализовавшего их силу.
А ведь правда: возчиков надо отбирать и учить, как отбирают и учат сельских учителей или шоферов. Тупым, ленивым, злым и неумным людям нельзя доверять благородных и умных коней. А у старого Кереки, у этого неприметного, щупленького крестьянина, была полувековая школа опыта обращения с лошадьми. Ему от роду шести лет еще не было, когда отец усадил его на первого Лаци и отправил к колодцу поить. Никакой беды не предвиделось, конь знал, куда надо идти, главное, чтоб мальчонка покрепче держался за гриву.
Бадар не сразу заметил, в каких добрых руках, ласковых, умных, надежных, находятся теперь вожжи. Но Лаци, уже имевший хозяином Имре Мезеи, всю душу вкладывал, чтоб совместный их труд выполнять как можно лучше.
Эта жизнь, конечно, немного уж даст постаревшему Лаци, но и то, что избавится он от мучений, что слух его не будут терзать истошные злобные крики, тоже дело немалое.
1953
Перевод Е. Терновской.
Шули Киш Варга
Янош Шули Киш Варга живет в переулке Варга, что выходит на Большую улицу. Собственно говоря, это узенький тупичок, каких здесь немало. Название же он получил в честь своих коренных обитателей — Варга.
Население Большой улицы — зажиточные крестьяне, владельцы богатых дворов. За их домами, у самой проезжей дороги, прилепилось несколько батрацких бараков; малюсенькие участки, на которых разбиты виноградники, вплотную прижаты к изгородям крупных усадеб. Участки эти неровные, то бесформенно вытянутые, то треугольные, но все такие крошечные, что если случается зимой кому-нибудь из батраков зарезать свинью, то для опалки туши нужно ждать безветренной или снежной погоды: громадные стога богатеев с Большой улицы возвышаются совсем рядом с «владениями» бедняков, и от случайной искры в любую минуту может вспыхнуть пожар.
Прозвище Шули не наследственное, а благоприобретенное. Дед Яноша, человек очень маленького роста, в зимние месяцы сапожничал, за что его и окрестили Киш Варгой;[10] для богатых крестьян тот, кто умеет чинить сапоги, прибивать к ним подковки — сущий клад. Не станешь же по всякому пустяку обращаться к настоящему мастеру.
Шули — значит хитрый, изворотливый, а также кривой. У Яноша что душа, что шляпа — обе кривые. Варга никогда не расстается со своим измятым головным убором, говорят, будто он, даже ложась спать, не снимает его. В действительности же по крестьянской привычке он все лето спит во дворе, в доме едва умещается его многочисленное семейство, а шляпу он не снимает потому, что с детства по причинам, о которых нетрудно догадаться, стрижется наголо, а стриженая голова, как известно, зябнет. К тому же Шули, как водится, покупает самую дешевую шляпу, поэтому даже новая она имеет такой вид, точно сделана из тряпья, а рассказывая что-нибудь, Шули, сердится он или врет, божится или ругается, обеими руками что есть мочи то и дело дергает поля своей шляпы вниз. Когда же шляпа совсем вытянется и потеряет свою первоначальную форму, Шули отдает ее старшему из детей, а тот следующему, пока наконец она не попадает к самому младшему. Тот донашивает ее до дыр, а когда тулья оторвется от полей, Янош вырезает из остатков шляпы стельки в сапоги, поскольку сапоги Шули Киш Варга покупает себе и детям не по ноге большие, чтобы обувь не жала и дольше служила. У Варги ничего зря не пропадает.
Осенью 1944 года Шули сразу же вернулся домой. Этот хитрец успел удрать вовремя, немцам не удалось его угнать на запад. Как-то летним утром — было это как раз в те дни, когда начались сильные бомбежки, — Шули Киш Варга заделывал дыры в плетне, чтобы куры не перелезали на чужой двор; Шаргачизмаш Сабо, чей сад примыкал к дому Варги, спросил его:
— Слушай, Янош, ты служил в солдатах?
— А как же, вместе с вами, хозяин, в Кенингрецене, неужели запамятовали?
— Признаться, припоминаю что-то, потому и спрашиваю. А ну подойди-ка сюда, я тебе кое-что скажу! Так вот, мостик через Моротву приказано охранять. Господин капитан, командир левенте[11] поручил мне набрать отряд надежных людей. Они получат повестки как ополченцы, и на фронт их не пошлют. И к дому ближе, и можно быть уверенным, что не попадешь в пекло, куда-нибудь на Карпаты или в Россию. Ну, что ты на это скажешь? Записать тебя?
— Да, хорошо бы, — отозвался Киш Варга. — Но, если можно, дайте мне время посоветоваться с женой. Когда прикажете явиться?
— Сегодня вечером я должен сдать список. К полудню, и ни минутой позже, ты обязан сообщить ответ. Предупреждаю: желающих сотни.
Шули Киш Варга не только с женой посоветовался, но успел даже в сельскую управу сбегать, пронюхать, как и что.
Служивший там письмоводителем Йошка Макаи доводился ему кумом, у него-то Янош все и выспросил. Кум сказал, что повестки о призыве сыплются одна за другой, все равно до шестидесятилетнего возраста всех заберут в армию, поэтому разумнее всего самому записаться в ополченцы.
На Киш Варгу у Шаргачизмаша Сабо были свои виды. Он, как бывший фельдфебель, станет командиром отряда по охране моста, и ему понадобится денщик, связной. В отряд же будут входить по большей части крестьяне с достатком, люди солидные, члены гражданского стрелкового кружка и союза национальной защиты труда, среди них, разумеется, не найти денщика. Не к лицу как-никак богатею чистить чужие сапоги, мыть котелок, бегать с поручениями в деревню или на хутор к другим таким же хозяевам. Для этой цели необходимо иметь в отряде несколько бедняков вроде Варги.
А Варга, если на то пошло, по всему своему складу денщик, он и был им на военной службе; начал Янош с того, что прислуживал старым солдатам, так, из простого угодничества, потом — ефрейтору и, наконец, попал к лейтенанту интендантской службы, вместе с которым «провоевал» всю мировую войну на продовольственных складах где-то в Чехии.
Шули был прямо создан для этого. Крал он так ловко, что не навлекал на себя никаких подозрений. Чтобы заставить людей поверить в свою честность, Шули часть похищенных им вещей, как правило, возвращал. Если, бывало, соседские куры, перелетев через забор, снесут несколько яиц на его дворе или забежит во двор чей-нибудь цыпленок, Шули посылает жену или детей в обход на Большую улицу отнести хозяину яичко, конечно, самое маленькое, или цыпленка: пусть не подумают, что они «такие». Но если жена баловала Шули яичницей или жареной курятиной, когда их собственные куры еще и не снеслись, он с аппетитом уплетал, не спрашивая, откуда что взялось (он это и без того хорошо знал), и, сытно поев, нахлобучивал свою шляпу на самый нос.
Шули недолго пробыл в отряде по охране моста, где, кстати сказать, члены отряда, зажиточные крестьяне, коротали время за картами и вином. Как только подошли русские, Киш Варга улепетнул из отряда — только его там и видели.
«Авось не съедят меня русские», — решил он про себя; ему нетрудно было спрятаться за теми, кто был в деревне на виду; на него никогда не обращали внимания, не спросят и теперь, где был, когда гремели орудия; и Шули спокойно укрылся в своем покосившемся домишке в переулке Варга. Солдаты, чтобы не ходить кругом на Большую улицу, в одном месте разобрали изгородь сада Шаргачизмаша Сабо и через эту дыру заходили иногда и к Шули — ведь Сабо бежал, и усадьба его пустовала. Позднее в ней поселились русские военные.
Этой зимой все усилия Шули были направлены на то, чтобы чем-нибудь разжиться и не попасть на общественные работы. И ему это удалось, потому что Йошка Макаи по-прежнему оставался писарем, а после бегства старосты и секретаря этот Макаи и переводчик вершили всеми делами в сельской управе.