«А здесь все полегче будет, — продолжал размышлять Данко над предложением приказчика, — за плугом ли ходить, быков ли погонять, глядишь, и на телегу подсесть можно. Есть ведь люди и послабее меня, а полную плату у барина получают, выходит, справляются. Ведь вовсе не обязательно мешки таскать, можно и при быках находиться». В субботу вечером, вернувшись домой, он сказал своей жене Шари:
— Иду к Чатари в батраки…
Шари, которая имела обыкновение перечить мужу всегда и во всем, не изменила себе и на этот раз.
— Иди, да только без меня. На черта мне сдался твой Чатари вместе с его быками и грязными бараками? По четыре семьи в одной дыре живут…
Данко обвел взглядом стены затхлой, покосившейвя лачуги, которую они снимали за пять центнеров пшеницы в год, и сказал:
— Может, тебе жаль расстаться с этими хоромами? Такие и у Чатари найдутся!..
Больше об этом Данко речи не заводил. До поры до времени. Пусть все идет своим чередом, там видно будет. Для начала он пошел на месяц, поглядеть, что из этого получится.
А за этот месяц, что Янош работал в имении, тяжкая забота о том, чем бы наполнить котомку мужа-поденщика, уходившего из дома на неделю, свалилась с плеч Шари — ведь батракам-месячникам кое-что перепадает. Потолковав с соседками и со знакомыми, Шари смирилась с мыслью о переезде и перебралась на хутор даже охотно, с надеждой в душе. Ведь в селе бедняку все выдают по карточкам, даже хлеб, если он не заработал себе достаточно до нового урожая. Старший сын Янко уже в солдатах, других двоих в левенте гонят, так что и в самом деле лучше на хутор переселиться, там за работу по договору платят, глядишь, и ребятишки тоже заработают малую толику, а барин хоть и рядом, зато власти подальше, нынче, когда идет война, бедному человеку от властей покоя нет. И в душе Шари еще раз затеплилась давнишняя, столько раз уже терпевшая крах надежда, — а вдруг и в самом деле удастся на старости лет скопить кое-что и обзавестись собственным углом.
Здесь, на хуторе Чатари, и застало Данко освобождение. Господа бежали, бежал управляющий, уехал учитель с семейством, военнопленные поляки разбрелись кто куда, и на хуторе из начальства, если не считать Андраша Тёрёка, приказчика, ключника господина Пигницкого и главного механика господина Сладека, не осталось никого.
Зиму зимовали так же, как и на других хуторах. Урожай сорок четвертого года был обильным, его хватило на прокорм той малочисленной скотинки, которую не успели забрать бежавшие без оглядки баре и фашистские войска. Крупный рогатый скот угнали на запад, овец тоже, лучших коней и волов постигла такая же участь. Свиней покололи, побросали на грузовики и увезли. На хуторе остались лишь хромые, больные и загнанные животные да те, которых позднее, уже после прихода русских, пригнали назад вернувшиеся домой с запада батраки.
В эту зиму, как и прежде, ключник с приказчиком выдавали корм для скотины и отвешивали харчи людям с той, правда, разницей, что нынче они стали куда щедрее. Батраки, жившие на хуторе, редко заглядывали в село — оно было далеко, — но всякий раз возвращались оттуда с одними и теми же вестями: жить начнем по-новому, миру бар и господ конец. В селе уже существовал Национальный комитет, была создана ячейка коммунистической партии, но здесь, на хуторе, не находилось никого, кто взялся бы за перестройку старых порядков. Единственным человеком, который мог бы что-нибудь предпринять, был, пожалуй, Пигницкий, ведь он в свое время даже газету выписывал. Беда только, что газета была нилашистской, и теперь господин Пигницкий дрожал, как бы чего не вышло. Правда, позднее, после Сталинградской битвы, он постарался искупить свою ошибку тем, что стал слушать английское радио и распространять «панические» слухи, которые, собственно, вовсе и не были паническими, так их называли только господа, но, как бы там ни было, он считал более для себя благоразумным до поры до времени оставаться в тени.
А пока хуторяне всем миром старались поддерживать поместье в полном порядке, на тот случай, если вернется вдруг господин Чатари, чтобы упрекнуть их было не в чем. Да и вообще, как дело ни повернись, неплохо, если хозяйство в порядке окажется. Перейдет поместье государству, — о коммунистах говорили, будто у них все государственное, — и тут только спасибо скажут: хозяйство в целости, батраки на месте, найдись только новый хозяин, и все пойдет своим чередом.
О том, чтобы делить землю, говорили пока редко, обстановка еще не совсем прояснилась, да и много появилось других забот. Представители сельской власти если и наезжали изредка на хутор, то только за скотиной или зерном. Брали больше господское, крестьянского старались не трогать — таков был принцип нового Национального комитета.
Остался, стало быть, на хуторе и Данко с семейством. Впрочем, им и идти-то было некуда. Найти жилье в селе — дело невозможное, а с этакой оравой ребятишек садиться на шею к родственникам либо к знакомым тоже не годится. К тому же возвращаться в село не было расчета — там частенько пришлось бы ходить на военные работы, а сюда повестки доходят редко: далеко, да и дорога скверная. И потом как-никак, а харчи тоже пока выдают.
Итак, Янош Данко с домочадцами остался на хуторе и ждал, что будет. Однако он настолько привык трудиться изо дня в день, что сидеть сложа руки просто не мог. Рано утром, пока еще домашние не поднялись и не начались обычные утренние сборы и хлопоты, сопровождаемые сердитыми окриками матери и ревом детишек, Янош вставал и шел к тем немногим захудалым волам, которые остались в хозяйском стойле, кормил, поил, ухаживал за ними вместе с другими, такими же пожилыми, как и он, батраками.
В бараке, как водится, взрослому работнику негде притулиться. Это жилье и строилось с таким расчетом, чтобы батрак тут не засиживался — его место в хлеву. Да и человек в годах и не в состоянии долго выдержать шума, крика, визга и перебранки, которые стоят там от зари до зари.
В хлеву спокойнее; волы, сталкиваясь рогами, тихо позвякивают цепью, трутся мордами о ясли, почесывают бока о стойки, облизывают друг другу шеи, тянутся к сену, а ложась, вздыхают так тяжко, что дрожит спертый воздух хлева.
Батраки, усевшись на ящики, на бревнышки, кто где придется, посапывали трубками, молчали или негромко беседовали. Кроме войны, о которой, впрочем, знали мало, и интерес к которой ограничивался тем, кто вернулся домой и кто нет, говорили о своем, привычном, батрацком: как волы, каков хозяин, как собаки, что за вилы, что за кнут у того, у другого. Когда не орет приказчик, не понукает старший батрак и не нужно больше бояться ни управляющего, ни господина Чатари, нет лучше места для батрака, чем в хлеву, у вола под боком.
А перед господами нынче и в самом деле дрожать нечего, не кричат они больше на батраков. О самом Чатари с семейством ни слуху ни духу; а приказчик и сам опасается, как бы не припомнили ему батраки его ругани, затрещин и палки.
На его счастье, они как будто об этом позабыли. Столько всяких невзгод пришлось им пережить за последнее время, что грехи приказчика потонули в бездне тех обид и оскорблений, которые обрушивают на голову бедняка подневольная жизнь и батрацкая доля. И приказчик теперь всячески остерегается напоминать об этих забытых грехах. Он стал так обходителен и вежлив, словно таким его мать родила, хотя раньше по всем окрестным хуторам ходила молва, что первое слово, которое он произнес, появившись на свет, было ругательством.
Этой обоюдной кротости способствовало, конечно, и то обстоятельство, что батраки еще хорошенько не представляли себе, как повернется дело, что сулит им будущее. По инстинктивной осторожности, которая на протяжении веков была свойственна крестьянам-беднякам, не знавшим, на что они могут рассчитывать в будущем, они сбилась в кучу, как осиротевшие поросята, и ждали, куда подует ветер. Правда, ни барина, ни хозяина, ни прочих господ, ни их законов, теперь уже не было, но батраки знали, что так долго продолжаться не может, а потому лучше пока выждать. В повелителях испокон веку недостатка не было, это-то батрак знал твердо.
К тому же из села доходили сюда самые разнообразные слухи. Хотя фронт и отодвинулся, но самолеты еще летали взад и вперед, и изредка оттуда, с запада, доносился далекий гул. Одни говорили, что рвут лед на Тисе, другие шептались о том, что это возвращаются назад немцы и уже снова подошли к Дунаю, потому что Гитлер якобы пустил в ход «чудодейственное оружие».
Но вот однажды, в конце марта, когда батраки уже начали беспокоиться о том, что вот, мол, и земля сохнет, пора бы за плуг с сеялкой браться, а ключник с приказчиком по сей день сидят и в ус себе не дуют, на хутор прилетела новая весть — делят землю. Новое правительство в Дебрецене издало декрет о земле, декрет этот уже обнародован, ожидается прибытие уполномоченных, которые объяснят людям, как нужно делить землю.
В сельский комитет по разделу земли хуторяне послали, разумеется, все тех же Андраша Тёрёка и Пигницкого. И хотя требовался от хутора всего один делегат, выбрали обоих: пусть делегатствуют по очереди. Если батраки бывали недовольны одним, то вместо него посылали другого. В таких случаях тот, кто оставался дома, сразу же становился умным до чрезвычайности и принимался рассуждать о том, что это, мол, не так, то не этак, надо бы вот как. А в комитете оба праздновали труса и слова не отваживались молвить в интересах батраков. Один, бывший приказчик, молчал потому, что боялся, как бы кому-нибудь не пришло в голову вспомнить о его палке и здоровенной глотке, а другой, бывший ключник, не осмеливался раскрыть рот из-за своей нилашистской газеты, а еще потому, что трусил, как бы многие жнецы-издольщики не припомнили ему тухлое сало, прелую муку и крупу с мышиным пометом, которые он им, бывало, отвешивал в прежние времена.
Вот почему вышло так, что наделы батраков пришлось перекраивать по нескольку раз, и из-за этого они запоздали с весенним севом, а потом началась засуха и поздно посеянные семена не взошли. Вот почему получилось, что из того немногого, что сняли с озимого клина, который был еще общим, сельчане не выделили хуторянам-батракам почти ничего. Вот почему вышло так, что сельские землемеры намерили участки своим односельчанам почта до самого хутора, поделили между собой клин под кормовыми и луг под люцерной, а один проныра, Шули Киш Варга, умудрился даже оттяпать себе двенадцать хольдов превосходной земли возле хутора Сильваш.