Вот как вышло, что Данко — хотя в законе черным по белому было написано, что наделы батракам должны быть выделены вблизи тех хуторов, где они проживали, — получил участок на дальнем поле, так далеко, что и глазом не достанешь. Позади него были наделы зажиточных сельчан, которые купили эти участки еще при распродаже поместья Чатари-старшего. Соседом Данко оказался Имре Секереш, владелец шестидесяти хольдов земли, у которого Данко когда-то работал поденщиком и который ни в грош не ставил бедняка-работника.
Оказалось, что Янош Данко напрасно ухаживал всю зиму за оставшимися на хуторе волами: когда их начали делить, ему не досталось ни одного. Часть забрали сельчане, часть пришлось отдать вернувшемуся господину Чатари, несколько голов получили те батраки, которые верховодили при дележе. На долю Яноша досталась только полугодовалая телка, да и то лишь по той причине, что у него было много детей и ему нужна молочная корова. Правда, пока телка начнет давать молоко, времени пройдет немало, ну, да ничего, подрастет. Пятьдесят лет прожили без коровы, как-нибудь потерпят и еще два года.
А дело меж тем обернулось таким образом, что, покуда батраки возились с разделом земли, нежданно-негаданно заявился домой сам господин Чатари. Уезжал он на нескольких добрых упряжках, а вернулся налегке, лишь с рюкзаком за плечами.
По-видимому, во время своего путешествия он уяснил себе, что поскольку он, собственно говоря, никогда не был другом немцев, то ему вовсе не обязательно отправляться в пекло вслед за Гитлером. Англичан тоже ждать бесполезно: они все еще топчутся где-то на Рейне, а советские войска уже обогнали господина Чатари с его семейством, ехавшего по дороге на запад. Учтя все это, господин Домокош Чатари, как добрый патриот, со всей серьезностью отнесся к словам национального гимна о том, что «здесь появился ты на свет, и умереть ты здесь обязан», — и возвратился на свою землю, правда, пока не для того, чтобы умирать, а для того, чтобы жить на ней. Это оказалось для него тем более возможным, что закон о земельной реформе гласил: землевладельцы, имевшие менее тысячи хольдов земли, могут получить из нее сто хольдов для личного пользования. А поместье господина Чатари не превышало девятисот.
Кроме того, вскоре выяснилось, что господин Чатари всегда был добрым демократом, ведь его симпатии к англичанам общеизвестны. Это удостоверяли своими подписями несколько деятелей из партии мелких сельских хозяев. На тот случай, если бы и этого оказалось мало, у супруги Чатари нашлись связи в так называемой демократической партии. Более того, стало известно, что господин Чатари с давних пор был на дружеской ноге с одним из старейших лидеров социал-демократов, который прежде вместе с Чатари состоял членом судебной коллегии комитата. Они были друг с другом на «ты». Вот когда выяснилось, сколь ценным может быть одно мимолетно брошенное словцо — теперь оно стоило по меньшей мере ста хольдов.
Так вот и обернулось все Чатари на пользу, а Данко в ущерб. Другое дело новые хозяева из села — получив свою долю помещичьей земли, они провозгласили лозунг: «Землю назад не отдадим!» Чатари же между тем предъявил комитету по разделу земли такие требования, что положение батраков стало и вовсе незавидным. Оказалось — об этом свидетельствовала и поземельная книга, — что Чатари вовсе не единственный хозяин своего имения, что это одна видимость. Триста хольдов земли были записаны на имя супруги господина Чатари в качестве компенсации за ее приданое, а двести хольдов числились за ее братом-банкиром, открывшим Чатари кредит. Мало того, господин Чатари заявил комитету, что ему, как «участнику движения Сопротивления», положено оставить не сто хольдов, а триста, что он уже раздобыл бумагу, подтверждавшую это, и что его дело разбирается сейчас в политической комиссии Национального собрания. А потому, пока суд да дело, не стоит делить его землю, неприятно будет, если потом придется возвращать ее обратно. Но господин Чатари и этим не ограничился — он попытался убедить комитетский совет в том, что он, собственно говоря, вовсе и не помещик, а земледелец из крестьян, поскольку у него всего-навсего четыреста хольдов земли и всю свою жизнь он занимался только ведением собственного хозяйства. Разве Беке Надьчизмаш более крестьянин, чем он, Чатари? Вы только взгляните на его, Чатари, руки! И действительно, щеки у Чатари обветрены, потемнели от загара, а на ладонях вздулись кровяные пузыри. Ну конечно, потому, что, возвратившись домой, он за неимением кучера вынужден был на первых порах сам держать вожжи и орудовать вилами. От этих-то вил и появились на его холеных руках волдыри. Настоящий крестьянин стирает себе руки только один раз — в детстве, и с той поры остаются они у него мозолистыми на всю жизнь.
Скот свой, разумеется, господин Чатари тоже забрал назад. И опять-таки только у батраков, потому что сельчане наотрез отказались возвращать то, что взяли. «Пусть приходит за ним сам!» — был их ответ. Но Чатари предпочел сам к ним не идти. Господин Чатари и его присные что-что, а законы толковать умели неплохо. Положено им четыреста хольдов земли — триста Чатари и сто его шурину, значит, соответственно этому и скот и инвентарь, а остальное пусть берут. И от этого нового режима, как всегда до сих пор, Чатари хотел получить то, что ему было нужно, а на первых порах могло показаться, что и новый режим также собирается брать от Чатари то, что необходимо ему.
Целый год тянулась волокита, различные инстанции решали дело то так, то этак, земля и скотина несколько раз меняли хозяина, пока наконец Национальное собрание по предложению коммунистической и национально-крестьянской партии в связи с огромным числом подобных случаев, а также под воздействием мощной демонстрации будапештских рабочих седьмого марта сорок шестого года, когда полмиллиона поднятых в воздух рабочих кулаков поддержали лозунг крестьянства: «Землю назад не отдадим!» — не приняло закона о том, что земельные владения членов одной семьи должны рассматриваться как одно целое и что уже поделенная земля возврату не подлежит. Но еще до того, как был опубликован новый закон, господин Чатари, предчувствуя, что дело едва ли решится в его пользу, распродал лишнюю скотину и даже сбыл свой трактор одному хозяину, социал-демократу, который имел и молотилки и у которого отобрать его было не так-то просто. А супруга Чатари осталась в Будапеште у своего братца и занялась спекуляцией валюты, причем столь успешно, что на «заработанные» ею деньги Чатари сумел отремонтировать господский дом и привести в порядок оставшееся хозяйство. Вскоре у него появились и работники — к зиме сорок шестого года кое-кому из хуторян прискучило мыкать горе без собственного тягла, и они снова пошли в батраки к прежнему хозяину, а участки свои присоединили к хозяйскому полю.
Звал к себе господин Чатари и Данко, только тот не пошел. Не за тем нанимался он в батраки три с лишним года назад, чтобы до гроба тянуть батрацкую лямку, а потому, что чувствовал: труд землекопа и работа исполу становятся ему не по плечу, а надо обеспечить своему многочисленному потомству постоянный заработок; к тому же он лелеял мечту прикопить деньжат, чтобы приобрести собственный домик.
А нынче, что же, он получил не только жилье, но и землю. Девять хольдов пашни и хольд виноградника — так выглядела его доля вначале, позже по причине непомерных требований господина Чатари эта цифра уменьшилась было до семи, но в конце концов все же остановилась на восьми хольдах пашни и одном хольде виноградника, который считался за четыре хольда пашни. Что касалось жилья, то пока это была все та же конура в общем бараке, где семейство Данко ютилось и прежде. Однако сельские власти уже распорядились разобрать барак, а строительный материал раздать батракам, чтобы каждый мог построить из него, что захочет.
Весь сорок пятый год прошел в тяжбах с господином Чатари, половины спорной земли так и не коснулся плуг, не упало в нее зерно; заросла, зацвела она сорняками чуть не в человеческий рост. Перелетая с цветка на цветок, жужжали над ней шмели, а внизу полевые мыши, которых вдруг расплодилась тьма-тьмущая, изрыли все поле, проложив в чаще преющих стеблей свои тропы с туннелями и виадуками. И странное дело, эти тропы были так же извилисты и запутаны, как человеческие стежки-дорожки, хотя, казалось, мыши-то уж могли бы найти и прямые пути. Но кому известны мышиные законы? Ведь никто не знает, по какой причине мыши так непоседливы и суетливы и с какой, собственно, целью они шныряют туда-сюда. Руководит ли ими лишь желание набить желудок да поострить зубы или, быть может, они спешат поделиться друг с другом сплетнями?
Среди мышиных норок кое-где виднелись и крупные хомячьи норы, стоящие особняком прямые норы самцов и разветвляющиеся вокруг них ходы сообщения членов семейства. Хомячьи норы были такие глубокие, что, если человек совал в них рукоятку вил, она уходила в землю до половины, а в укромных местах хранились такие обильные запасы кукурузы, что ими можно было наполнить не одну крестьянскую веку[16].
Вот такая-то вдоль и поперек изрытая мышами, запущенная земля и составляла добрую половину участка Яноша Данко. Для того, чтобы ее перепахать как следует, нужен был паровой плуг, мощный трактор или по меньшей мере упряжка из шести здоровенных волов. Но где взять шестерку волов, если нет и одного, а для молоденькой телки Рожи плуг не по силам, даже если впрячь рядом с ней еще одну такую же? Да и грех губить ее в раннем телячьем возрасте на перестоявшейся под паром земле. А трактор господин Чатари постарался сбыть с рук, чтобы на него, чего доброго, не польстились батраки, если вдруг им придет в голову организовать товарищество по обработке земли. Словом, глубокой осенью тысяча девятьсот сорок пятого года Янош Данко, как и тысячи ему подобных, стоял на краю своего доброго поля один-одинешенек, без тягла, без скотины, без семян.
Но Янош Данко был не из тех, кто отступает перед трудностями, а о мелких неполадках и говорить не приходится. Будь иначе, уже через несколько лет после женитьбы, когда у них родился третий или четвертый ребенок, он должен был бы повеситься — ведь тогда у него не было ни хлеба, ни топлива. И теперь, оглядывая это безнадежно запущенное, но собственное, свое поле, Данко говорил себе: «Как-никак, легче перенести беду оттого, что «есть», чем оттого, что «нет».