Дай срок, поправимся».
Само собой ничего поправиться, конечно, не может, на это Янош Данко и не рассчитывал. Он отправился к Андрашу Тёрёку, который к тому времени уже обзавелся парой волов — одного получил при разделе барского добра, а второго «достал». Данко попросил Тёрёка запахать ему участок, пообещав за это отработать. Руки найдутся: ребята сидят дома, ведь поденщины теперь днем с огнем не сыщешь.
Андраш Тёрёк согласился. Тем охотнее, что у него самого детей дома не осталось. Сын уже женат, колесник в селе; старшая дочь тоже замужем, муж ее служил прежде ключником у Шлезингеров, младшая, правда, еще в девках сидит, но белоручка и работать не привыкла, ведь приказчик на хуторе большой барин, и дочери его не пристало на поденщину бегать.
Итак, Данко со своим семейством стал работать на поле у Андраша Тёрёка — убирал кукурузу, копал картофель, окапывал свеклу. Все бы ничего, беда только, что у других батраков тоже не было тягла, они тоже охотно брались за чужую лопату и мотыгу, и на долю семьи Данко досталось не так-то много. Но этим дело не кончилось. Андрашу Тёрёку, как члену комитета по разделу земли, было известно, что из отошедшей крестьянам помещичьей земли оставлен нераздельный резерв. Этот резерв предназначался частично для тех, кто еще не вернулся из плена, а также для приусадебных участков, когда новые хозяева начнут строиться; те, у кого хватало сил, тягла, смелости и, главное, нахальства, могли до той поры брать эти земли в аренду.
А поскольку у Андраша Тёрёка всего этого было не занимать стать, он и пробрался в арендаторы. Получилось, что пахотной земли у него прибавилось, и перепашка участков работавших на него батраков само собой отодвинулась на задний план. Не могли же они, в самом деле, требовать, чтобы он, Андраш Тёрёк, пахал сначала им, а потом себе? Ноябрь уже близился к концу, когда Данко, то увязая в грязи, то ковыряя плугом мерзлоту, кое-как вспахал и засеял себе наконец два хольда под пшеницу. Остальные шесть Андраш Тёрёк пахать не стал, хотя, собственно говоря, ему-то самому вовсе не нужно было ходить за плугом; он никогда еще в жизни сам не работал, а потому постарался избежать этого и сейчас, благо в помощниках недостатка не было, нашлось кому волов погонять. Но, поскольку Данко с семейством отработал у него лишь за два хольда пахоты, Тёрёк уклонился от своего обещания. Пахать в кредит ни для Данко, ни для кого другого он не собирался.
Правда, семян у Данко все равно больше не было. Правительство хотя и прислало кое-какие фонды в помощь новым хозяевам, но сюда, на хутор, эта помощь не дошла — расхватали в селе. Данко с великой охотой засеял бы еще хотя бы хольда два, пусть даже за счет хлеба, предназначенного на еду. Перебились бы как-нибудь на кукурузе, на фасоли с картошкой, ведь не в первый раз. Но что поделаешь, Андраш Тёрёк бросил его на произвол судьбы, и на три четверти земля Данко так и осталась невспаханной. А как хорошо было бы запахать все! Поля кругом, особенно те, что стояли под паром, ждали глубокой осенней вспашки, от которой сгибли бы все мыши и сдобрилась бы запущенная земля. Но денег у Данко не было, а ссуда, выделенная государством, сюда, в эту глушь, тоже не дошла: в то время слишком много было голодных и неимущих на ее пути. Вот так вышло, что Янош Данко, как и прежде, снова оказался последним из последних, один на один со своей судьбой.
На хуторе время от времени появлялись агитаторы — скоро должны были начаться выборы в Национальное собрание — и созывали народ на сходки. Хуторяне шли, с одинаковой охотой слушали и коммунистов, и социал-демократов, и ораторов от крестьянской партии. Если митинг проходил в селе и дорога была хорошая, кое-кто из батраков отправлялся туда послушать ораторов и от партии мелких сельских хозяев. Красиво говорили эти ораторы о народной демократии, о разделе земли и крепко поминали грехи прежних владельцев. Рассказывали они и о происках реакционеров, засевших в правом крыле партии мелких сельских хозяев, о том, что эти реакционеры собираются отнять у крестьян землю. На это батраки, а среди них и Данко, реагировали, как им казалось, самым простым и действенным образом: «Повесить их, и дело с концом!» Однако, придя домой, Данко снова отправлялся на свой участок, и снова одна мысль заслоняла собой все остальные: если мышей не истребить, сожрут, проклятые, пшеницу в земле, не дадут ей взойти.
Собачонка Фюрге, когда бывала с хозяином в поле, воевала с мышами беспощадно, без устали кидалась от одной норки к другой, вытаскивая оттуда грызунов. Это шло ей на пользу, она раздобрела, шерсть на спине у нее залоснилась, как у хорошо откормленной хавроньи, но в мышиной армии убыли почти не замечалось. Пришла пора осенней непогоды, и хутор оказался отрезанным от села — здесь не было даже радио, если не считать приемника господина Пигницкого. Газеты тоже появлялись не часто, и те лишь, которые привозили Андраш Тёрёк, Пигницкий или, что случалось реже, механик Сладек. Газеты были разные — каждый из них читал газету только своей партии.
Когда газета попадала в руки батракам, они собирались в кружок и прочитывали ее вслух от первой до последней строки. В газетах все было написано хорошо и складно, и такие люди, как Данко, Габор Шаму и некоторые другие, лишь одного не могли понять: если все они хотят только добра, то почему не выступают заодно? Взять, к примеру, Сладека (того, что забрал себе молотилку) — он один-единственный из хуторян сделался социал-демократом, и то лишь потому, что кузнец стал коммунистом. Они и прежде не ладили и не то что в одной партии, а в одной мастерской ужиться не могли.
Нашлись, однако, сторонники и у Сладека. Правда, не из новых хозяев, а из тех батраков, которые вернулись тянуть лямку к Чатари. По причине такого их вероломства ни коммунистическая, ни крестьянская партии не могли держать их в своих рядах, а потому они примкнули к Сладеку. С ними заодно был и Гергей Тот, муж господской кухарки, который теперь служил у Чатари управителем, и, таким образом, если принять во внимание, что сам господин Чатари принадлежал к партии мелких сельских хозяев, на хуторе была представлена вся правительственная коалиция того времени. Но Данко все это не очень интересовало: его беспокоили полевые мыши да своя земля, непаханая и несеяная. На какие гроши он вспашет ее весной — ведь к тому времени у него не то что денег, но и хлеба-то не будет? Можно попробовать послать ребят на поденщину к Чатари, но тот наверняка откажет: ведь у батраков, вернувшихся к нему, тоже есть дети. К тому же через Гергея Тота ему стало известно, что барин высказался следующим образом: «Ограбили меня, отняли у меня землю, ну и живите теперь на ней, как хотите. А не можете — околевайте!»
Но околевать Янош Данко не хотел. Пусть участок его далеко от хутора — что ж, весной он переберется жить в поле. Во-первых, не придется ходить так далеко, а во-вторых, все: и скотина и земля — всегда будут на виду.
А поспеет урожай, за ним тоже глаз нужен — зажиточным хозяевам соседних участков нынче не очень-то вольготно стало с наймом батраков, и их скотина разгуливает по полям без присмотра, того и гляди, у бедного человека посев потравит. Кроме того, у Данко был еще план — откормить на своем поле побольше всякой живности, заработать на этом малую толику денег и купить вола. Ведь яйца, поросята и птица сейчас в большой цене.
Правда, война-опустошительница мало что оставила Данко — две курицы да поросенка, но ведь и другие начинали не лучше. Есть у них телочка Рожи, и вся семья уж так за ней ухаживает, что растет она не по дням, а по часам. Янош уже мастерил ей из развалившихся хозяйских дрог маленькое ярмо и тележку, на которой потихоньку, полегоньку Рожи перевезет на его поле бревнышки от завалившихся загонов. Будет время, подвезет она и валежник — этого добра везде много; глину они накопают и замесят сами, прямо на месте, в поле, и тогда Данко с семейством смогут наконец соорудить себе какую ни на есть хибарку. А до тех пор и землянка неплоха. Цыплятам и поросенку раздолье — тут им и зеленая травка, и жуки, и червяки; прямо от участка Данко начинался большой луг. Нынче он ничей, делить его не стали, а общины на нем тоже еще не создали.
Но пока что зима на дворе. Зимовать придется на хуторе, в старом бараке, хотя он, того гляди, развалится, потому как никто его не ремонтирует, никто не считает себя хозяином, все только и думают, как бы оттуда выбраться. Крыша над головой Данко течет, притолока покосилась, дверь не закрывается, единственное окно выбито и кое-как заклеено бумагой. Чего уж там, только бы выстоял как-нибудь до тепла, а весной они построят себе землянку.
Но то будет весной, а пока Данко, забрав с собой детей постарше, каждый день отправляется копать свое поле. Изрытая мышами пашня не давала ему покоя; если нет волов, лошадей, нет трактора, нет денег, чтобы заплатить за вспашку, вскопаем лопатой. Не впрягаться же самому с ребятишками в плуг, это ведь только некоторые горожане думают, что крестьянин сам на себе пашет, на деле же, если даже все они впрягутся в одну лямку, и то плуг не сдвинут. Да и зачем выставлять себя на посмешище, чтоб посмеялись над ним господин Чатари, богатей Секереш и прочие соседи? «Гляди, скажут, Янош-то сам вместо вола тянет!» Меткое словцо бьет наповал. Правда, Яношу немного стыдно было за лопату — что за хозяин, если вместо плуга заступом землю ковыряет! Но тут еще можно было найти оправдание: ведь перестоявшуюся под паром землю как следует обработать можно либо паровым плугом, либо вот так, вручную. Янош не любил кланяться и попрошайничать; он уже давно, еще со времени своей нищенской жизни в Депшоре, привык к тому, что бедняк не в силах возвратить долг, а потому и не одалживает.
И когда пришла ненастная осень с холодными дождями, туманами, инеем и заморозками по утрам, Янош Данко каждый день вставал спозаранку, клал на плечо лопату и, забрав с собой двоих-троих старших детей, отправлялся в поле перекапывать попорченную грызунами землю.
Дети хныкали и жаловались, Шари бранилась: «Ну кто работает на поле в такую пору? Вот придет весна, вспашем, как все люди. Да и стыдно перед соседями за нищету, где это слыхано, чтобы лопатой поле пахать?»