Но Данко был непоколебим. Он, как всегда, говорил мало, на Шари не обращал внимания, а детьми командовал взглядом. Он умел так взглянуть из-под уже подернутых сединой, но еще густых и черных бровей, что не только дети, но и собачонка Фюрге опускала глаза.
Самому же Данко эта работа была просто необходима. Прошлой зимой он еще кое-как находил себе занятие, возясь с господскими волами, но нынче их уже поделили, а с телкой Рожи, пока еще в телегу ее запрягать рано, дела немного, весь день не займешь.
Копать поле вручную — работа тяжелая, а главное, неблагодарная. Зимний день короток, и как ни налегал Данко на лопату, хорошо, если поднимал к вечеру три-четыре сотки, а дети и того меньше, не более двух каждый. Мало, конечно, и все-таки десяток за день. Так что, если не будет сильных дождей и земля не промерзнет слишком глубоко, за две недели они обработают целый хольд, а это уже кое-что. Земли под паром у Данко всего два хольда с небольшим, и, если не хватит морозом, за зиму они перекопают ее всю.
А для земли это хорошо. Лет через десять помянет она добром хозяина, который однажды вот этак, осенью и зимой, вскопал ее лопатой.
Грызунам тоже приходит конец. Заступ выворачивает их вместе с норками, и собаке Фюрге уже не нужно рыться в земле, достаточно повнимательнее следить за лопатой, подымающей на поверхность целые мышиные выводки.
Работая на своем поле ежедневно, Данко рано или поздно должен был повстречаться со своим соседом Имре Секерешем. Свиноматки Секереша (а у него их осталось все же две) за лето повадились пастись на заросшей сорняком, тогда еще ничейной земле, и за ними приходилось присматривать. Летом они лакомились здесь сочной травой, а осенью — клубнями. Вот и случалось порой, что в тот час, когда Данко с привычным усердием и терпением молча орудовал заступом, мимо него нет-нет да и пройдет хозяин Секереш с кнутом в руке, погоняя своих свиней.
Всякий раз, когда Секереш встречается с Данко, у каждого из них возникает мучительный вопрос — кому первому здороваться? Янош Данко копает собственную землю, Имре Секереш на собственной земле пасет своих свиней — кто должен заговорить первым? Не заговорить вовсе тут, посреди поля, когда они меж собой не в ссоре, нельзя. Но кому начать и как?
Янош Данко когда-то работал у Секереша жнецом-поденщиком, а поэтому, пожалуй, ему первому следовало бы приветствовать соседа. Так-то так, но Секереш человек спесивый, что он решит тогда? Что нищий как был нищим, так нищим навек и останется?
А Имре Секереш думал обратное: Данко был когда-то его работником. Сейчас он идет в гору, а если это так или, по крайней мере, считается, что так, то что же этот батрак возомнит о своей особе, если он, Секереш, поздоровается с ним первый? Еще подумает, чего доброго, что он перед ним заискивает.
Все это, конечно, не было предметом долгого размышления, а скорее мгновенным уколом самолюбия, потому что в следующую минуту у обоих одерживала верх крестьянская мораль: если два соседа встречаются на меже, надобно здороваться. И оба в один голос произносили:
— Бог помочь, добрый день!
Секереш, как человек, который чувствует свое превосходство, находясь в своих владениях, тотчас добавляет:
— Ну, как работа? Идет?
— Идет помаленьку, — отвечает Данко.
— Что же, дело доброе. Такого еще эта землица не знала с тех пор, как небо над собой видит.
— Вот и я так полагаю… — Данко едва удержался, чтобы не прибавить «хозяин», но вовремя прикусил язык. Гм, пожалуй, надо бы сказать «сосед», но и это как-то не вышло, и в конце концов он вовсе воздержался от обращения… — Эту землю только так и можно в порядок привести. Мышей тут такая пропасть, все насквозь избуравили, окаянные…
Ни за что на свете он не признался бы, что у него нет денег на вспашку. Не бедности своей стыдился Данко, нет, ведь за свои пятьдесят лет он привык к ней, и, если б пришлось к слову, любому другому человеку Данко сказал бы, что вынужден перекапывать поле лопатой только потому, что у него нечем заплатить за тягло, кому угодно сказал бы, но только не Секерешу и ему подобным. Чтобы они посмеялись над ним? Нет, не бывать этому!
Секереш между тем прекрасно все понимал и думал: «Погоди, Данко, сломаешь ты себе хребет!»
Зима выдалась мягкая, и работа у Данко подвигалась успешно. На заморозки он не обращал внимания и, пока лопата брала землю, выходил в поле каждый день. Дома с харчами стало туго: свинью не закололи, а сало в счет пайка на хуторе, как прошлой зимой, уже не выдавали. Такое положение не было новинкой ни для Данко, ни для его домочадцев. Но если раньше они голодали по милости господ, то ныне затягивали потуже пояса уже ради своих собственных интересов. А это куда легче. По вечерам Данко, возвращаясь домой, соскребал с ветхих сапог налипшую грязь и тяжело плюхался не на лежанку или в кресло с подлокотниками, а на низенькую скамеечку с полотняным сиденьем, потому что только так можно по-настоящему дать отдых ногам, налитым свинцовой усталостью.
И все-таки, несмотря ни на что, перед Данко открывался новый мир; он не мог еще охватить его взглядом, но в глубине души все же чувствовал — он есть, он существует. Разговорчивее Данко не стал, но часто ловил себя на том, да и дети это замечали, что он, суровый отец, за долгие годы не спевший ни одной песни, в лучшем случае отпускавший какую-нибудь грубоватую прибаутку, которая, может, и веселила других, но его самого никогда, теперь, во время работы, вдруг что-то тихонько насвистывал. То были старые, давным-давно забытые мелодии, но нынче они просились наружу, ведь песня — голос души. А душа эта сейчас уже питала надежду. Настанет и для нас лучшая жизнь! В селе, да и на хуторе, хотя довольно бывало еще и рыданий, и ссор с перебранками, никогда еще не пели и не плясали так много, как теперь, после весны сорок пятого года.
Впрочем, и хуторские «политики», то бишь Андраш Тёрёк, Пигницкий и Сладек (а «политиками» заделались здесь те, кто издавна привык командовать), тоже твердили, что жить теперь станет лучше. Говорили они об одном и том же, но представляли это себе все трое по-разному. А вот почему — этого Данко не мог взять в толк. Не понимал он также, отчего всегда получалось так, что если что-нибудь предлагал Тёрёк — скажем, организовать общину, взять в свои руки машины и луг под выгон, — то против него сразу же ополчались и Пигницкий и Сладек. Если же выступал с каким-либо добрым начинанием Пигницкий, например, советовал разобрать батрацкие бараки и раздать строительный материал людям, то упирался Тёрёк. «Разобрать разберете, — убеждал он хуторян, — а где пока что жить будете? Под открытым небом? В поле?» А если что-нибудь придумывал Сладек, — вроде того, чтобы ему отдали поломанную молотилку и паровой котел, а он, отказавшись взамен от своей доли земли, отремонтирует их и станет молотить хлеб для всех новых землевладельцев-хуторян, — то на него ополчались оба, и Тёрок и Пигницкий. Вместе они держались только тогда, когда нужно было выступать против господина Чатари. Сладек боялся, что если одержит верх хозяин, то, чего доброго, потребует назад мастерскую со всем инструментом, на которую он наложил руку под тем предлогом, что самолично сберег ее в трудные времена.
Разобраться во всем этом Янош Данко не мог. Тёрёка с Пигницким он считал барскими прихвостнями, Сладек в его глазах по-прежнему оставался «господином механиком», и Данко не слишком верилось, чтобы эти люди так скоро изменились к лучшему. Но он не высказывал своего мнения, считая, что среди батраков из-за их принадлежности к различным партиям и без того довольно распрей и склок. А поскольку народ привык к тому, что Данко был скуп на слова, с чего бы ему вдруг развязывать язык теперь? Когда на хутор приезжали настоящие политические руководители, к примеру, Габор Киш из села или коммунист, партсекретарь из района, то все шло как нельзя лучше: и говорили складно, и держались дружно, но стоило гостям уехать, как все начиналось сызнова.
Но поскольку всем нужно было куда-то примыкать, во всяком случае, так считалось и говорилось, Данко примкнул к Андрашу Тёрёку. Не то чтобы Тёрёк полюбился ему больше других или принципы Тёрёка были ему более близки и понятны — их, собственно говоря, у Тёрёка и не было вовсе, — а просто-напросто по привычке: если батраки прежде имели дело с Андрашем Тёрёком в поле, так почему бы теперь им не держаться его и в политике? По такой же точно причине возчики и кучера встали на сторону Пигницкого: в свое время ключник распоряжался у Чатари всем извозом. Господин Чатари экономил и на этом.
Но не все батраки думали так, как Данко, и потому население хутора порой раскалывалось на два лагеря (сторонники Сладека жили на отшибе, в той части хутора, которая осталась у Чатари), и между бывшими батраками вспыхивала по временам острая вражда.
Данко не углублялся в эти распри. Он не понимал, из-за чего, собственно, он должен ссориться со своим давним приятелем Габором Шаму, если их волы в хлеву у Чатари стояли бок о бок, плуг и телега одного всегда, бывало, следовали за плугом или телегой другого, если и теперь их участки рядом и они, как добрые соседи, часто помогают друг другу? Из-за того только, что Шаму стал коммунистом? Ведь Данко и сейчас подумывал о том, как хорошо бы запрячь обеих телок (Шаму тоже досталась телка) рядком, в одну упряжку.
И если бывшие батраки, поначалу в одиночку цапавшиеся между собой сегодня из-за того, завтра из-за другого, теперь разделились на два враждующих лагеря, то Данко это никак не трогало и он продолжал поддерживать дружбу со всеми старыми приятелями, хотя, собственно, никогда не принадлежал к людям, которые любят разглагольствовать о своих дружеских чувствах.
А когда пришла весна и полевые дороги просохли настолько, что по ним стало можно передвигаться, Данко запряг в тележку свою телку Рожи, сперва нагрузив ее лишь парой изъеденных червоточиной бревнышек, а затем стал перевозить и кирпич и саман. Молоденькая телка вначале никак не желала понять, зачем вдруг ее шею втискивают в деревянную колодку и с какой такой стати она должна тянуть на себе какие-то тяжеленные грузы, но со временем, так же