это предыдущие руководители, а поперек, прямо по запашному участку, невзирая на килограммовые ошметки сырой земли, облепившие его резиновые сапоги по голенище.
Добравшись до борозды Киш Варги, вытащил он свою дюймовую планку и измерил глубину вспашки.
Измерил в одном месте, во втором, в третьем, и так далее по следу плуга. Шули Киш Варга притворился, будто ничего не замечает, и молча, спокойно погонял себе лошадей, раскачивая болтающиеся на рукоятке плуга вожжи и на ходу приговаривая: «Но-о-о, Линда!» Или: «Давай, Разбой, давай!»
Вдруг слышит, как Янош Балог говорит сзади:
— Эй, Янош, остановись-ка!
Но тот, прикинувшись, будто так старается, что ничего не слышит, спокойненько продолжает идти за плугом, А в душе уже екает — быть сейчас беде!
Янош Балог окликнул еще раз, уже громче. Спасения нет — надо остановиться.
— Тпру-у-у, стой, стой-о-ой! — гаркнул он на лошадей, и те тотчас же повиновались: во время тяжелой Работы понуканья льются на них, как из ушата. — Постой-ка, Янош, постой-ка, — звучал голос Яноша Балога, — ты скажи мне, чем ты здесь занимаешься!
Шули Киш Варга обернулся, не отпуская рукояток плуга, и уставил на бригадира круглые невинные глаза:
— Как чем? Пашу!
— Что ты пашешь, я вижу, но на сколько сантиметров ты пашешь?
— Ну-у, на сколько приказано — на восемь дюймов, то бишь на двадцать сантиметров, вот померяйте, дорогой товарищ, — дюймовки у меня, правда, нету, но есть у меня в кармане маленькая палочка. — И, вынув щепочку, он опускает ее в борозду, прижимая к жирно-блестящему черному земляному срезу.
Совпало, вплоть до одного сантиметра.
— Вижу, вижу, только не думай, что я дурнее тебя. Пошли-ка назад, туда-туда! И брось плуг!
Вернулись ланца на три. Янош Балог остановился.
— Ну-ка, сунь здесь в борозду свою мерку, — сказал он Варге.
Шули Киш Варга повиновался, — вспотел, горел без огня, хотя погода была вовсе не для потения — с северо-востока поддувал пронзительный ветерок.
Щепочка выступала на девичью ладошку, дюйма на два по меньшей мере.
— Что скажешь, где твои восемь дюймов? Здесь даже и шести нету.
— Ума не приложу, как это вышло, — смущенно лепетал Шули Киш Варга, — Наверняка эти дохлые твари плуг здесь подняли, посмотрим-ка в другом место, — рвался он доказать свою невиновность.
Посмотрели. Там было то же самое.
— Как случилось? Как вышло? — сокрушенно качал головой Киш Варга.
Прошли по всей борозде вплоть до тропы. Но ближе к тропе запашка опять была восьмидюймовой.
— Ну просто не знаю, как это вышло, — прикидывался Шули Киш Варга. — Здесь же опять восемь дюймов. Плохо идет этот плуг, так и норовит из земли… — пытался он поправить беду иначе. (Знал, хорошо знал, ведь только увидал, что Янош Балог идет поперек участка, сразу же врезал плуг поглубже. Потом наклонялся, счищая палочкой сорняки и тыквенную плеть, намотавшуюся на нож плуга и, пользуясь моментом, поднимал полевую доску на два отверстия выше. Только не знал он, что видит это и Янош Балог.)
— Беды с этим плугом никакой, Янош Варга, с тобой вот только беда. Пройдись-ка со мной немножко, вон туда по участку, покажу тебе кое-что.
Они зашли по пашне за полосу Шули Киш Варги саженей на пятьдесят, и Янош Балог остановился.
— Глянь-ка отсюда на свою вспашку, что ты видишь?
Шули Киш Варге по-прежнему было невдомек, не мог он понять, чего этот Балог хочет.
— Что вижу? — нехотя отозвался он. — Да ничего не вижу. Вспашка как вспашка. Как у других. Слепых борозд нет, это точно, ручаюсь вам…
— Ну тогда смотри! И не говори, что я к тебе придираюсь. На добрый ланц в сторону от полевой тропы вспашка твоя рыхлая, черная и не блестит. Но дальше, глянь-ка, через все поле, почти что до другой тропы, она коричневая и блестящая, как смола, так и сверкает на солнце. Ты думаешь, почему?
Шули Киш Варга смотрел, смотрел, и сказать ему было нечего. Беда налицо, и как хотелось отколошматить свою дурную башку. Рвался к авторитету перед руководителями и членами кооператива, чтоб не считали его никудышным человеком. И трудодни бы множились. И вот на тебе!
— Ну, как ты думаешь, почему? — настаивал Янош Балог. — Ты должен знать. За плуг становишься не впервой.
— Земля, знать, там сырее, мягче, — выдавил он наконец.
— Нет, Янош, земля не сырее, это ты плуг поднял. Там, где ты зарывал его на восемь дюймов, ближе к обеим тропам, чтобы мы не видели, — думаешь, ослепли мы, да? — так вот там плуг выворачивает зернистую целинную землю, потому что весной так глубоко не запахивали. А там, где ты поднимаешь плуг на шесть дюймов, там она лежит пластами мягкими и наклонными и сверкает, потому что на этой глубине вспашки она вся пропитана водой. Потому-то и липнет земля к плугу и тебе приходится постоянно чистить его палочкой. Так что вставай утром пораньше, коли хочешь нас перемудрить. Видишь — и земля тебя выдает. И ее не обманешь. Если не будет сильных морозов, то весной она так иссохнет, что будет хуже, чем если бы мы ее вообще не вспахивали. А теперь посмотри туда, на вспашку Михая Сёке или Шандора Балла — земля у них, как у тебя, не блестит, и нет таких отвалов.
Шули Киш Варга не находил слов. Такого поворота он не ждал. Свет померк. Улетучились надежды. И все же он пытался как-то оборониться:
— Не знаю, как это вышло, пахал, как всегда.
— В том-то и дело, что как всегда! Как всегда, обманывал. Поднимал плуг, забирал шире — пусть себе множатся трудодни, — смотри, как пучится твоя борозда посреди участка: по той же причине, — и пусть себе множатся наши беды. Но ты ведь очень хорошо знаешь, что с каждого хольда земли, вспаханного таким образом, соберется на десять — пятнадцать центнеров кукурузы меньше, даже если летом будет достаточно дождей. А если сушь — все погорит. Чем же тебе откармливать свиней следующей зимой? А? Чем? Хочешь, чтобы ничего не уродилось и члены кооператива голодали? Потому что сейчас это во вред не только тебе, но и нам тоже. Соображаешь? Нам тоже! Ну, жук колорадский, язва тебя возьми, как прикажешь с тобой поступить?
Так Шули Киш Варга впервые предстал перед лицом совещания руководителей. Решено: тотчас же перевести. Тот, кто обманывает, кому нельзя доверять, ни минуты не может быть пахарем, ни минуты, потому что урожай начинается с пахоты. Вред от такого обмана нельзя устранить в течение всего года, а то и двух.
Перевели его в растениеводческую бригаду. Но там не всегда есть работа. Зимой едва ли чем займешься. Допускали его теперь только к удобрениям и поставке кормов, но, конечно, не в качестве возчика, а только на вилы да на подсобку, и приятели дразнили его частенько: «Ну что, Янош, лучше здесь?»
Он все глотает, огрызается редко, еще ломает голову над тем, что ему делать дома. Держит много мелкой живности, чтобы хоть что-то заработать — хорошо стоят на рынке куры, яйца, откормленные утки, а на рынок Янош ходить не стесняется, даже в соседнюю деревню. А еще, бывает, достает оставшийся от отца сапожный инструмент — недаром же он Варга-сапожник — и чинит соседям старые сапоги и ботинки, если ему, конечно, принесут материал для заплаток и подошв, потому что своего материала у него никакого нет.
Но все это не потому, что его прижало. Нет, запасы у него еще имеются, но расходовать их он пока не хочет. И старый хомяк не дальновиднее, чем Шули Киш Варга.
Ремеслом сапожника он пользуется втихомолку, так, что знают только на соседних улицах. Берет дешевле, чем сапожный кооператив, к тому же вот он, близко, ведь здесь, в Уйтелепе, нет еще ни одной мастерской. Приходит вечером с поля отец, а у ребенка, который только что из школы, каблук оторвался или подошва, отцу тут же и советуют:
— Сходи с дитем через дорогу к Шули Киш Варге, чтоб назавтра сделал.
И Шули Киш Варга делает. Уже более или менее сносно, так что можно и впредь обращаться. Берется уже и за проклейку резиновых сапог, потому что резиновые сапоги почти у всех есть, в чем же еще осеннюю грязь месить? Не очень-то выходит, потому что сноровки нет, да и клей плохой, случается, что недовольные клиенты уже на следующий вечер возвращают сапоги — резиновая заплатка отклеилась, и целый день человек с мокрыми ногами ходил.
Хорошо, склеит заново. Стыд ему сроду глаз не выедал и теперь не выест. Главное, что сможет содержать себя до тех пор, пока не изменится как-нибудь этот непонятный для него мир.
А что он там наработал в растениеводческой бригаде, выяснится весной и летом, и об этом расскажем мы в другой раз. А пока поглядим…
1954
Перевод А. Науменко.
Испытание
Воскресным утром в правлении кооператива шло совещание — решали, когда приступать к уборке урожая. В постановлении правительства тоже говорилось, что убирать следует сразу, как только хлеба достигнут восковой спелости. Уже кое-где на полях виднеются крестцы. Лайош Боршош видел их у соседей на солончаковом плато. Возможно, то была рожь или озимый ячмень, но не все ли равно, если при одном взгляде на них людей охватывало привычное для страды беспокойство. Управиться бы поскорее с уборкой, пока не осыпался колос, а то не ровен час и погореть может хлеб или градом его побьет.
Со слов тех, кто работал в Балосеге на кооперативной земле — окапывали кукурузу, косили люцерну, — разобраться в истинном положении дел было нелегко. Одни говорили, что пшеница еще зеленая, другие утверждали, что на участке Тарка время жатвы уже подошло, потому что кое-где на солончаках рожь уже посветлела.
Расспрашивали и объездчика, живущего на хуторе, — вся округа у него каждый день перед глазами, — но и он не мог с уверенностью сказать, пора ли выходить в поле или надо обождать. Объездчик уклонялся от прямого ответа: колосья, мол, как будто и тут и там желтеют, а зерно еще молочное, и сразу же пускался в воспоминания о том, какую нежную пшеницу убирали, когда он служил у паткошского помещика.