Наконец все до одного разбрелись по укрытиям. Киш тоже ушел к шалашу за своей вымокшей до шерстинки торбой и бекешей. Бродя в темноте по разоренному стану, он вдруг обо что-то споткнулся. Вспыхнула молния, Габор вгляделся. Что это? Мешок, почти до половины наполненный зерном, на том месте, где обычно спит Банди Чапо. Ветер развеял солому, но торба и мешок остались лежать на земле. Вероятно, буря помешала Чапо незаметно передать мешок сыновьям, которые возят кооперативный хлеб. Они приезжают, как правило, на рассвете, к утренней погрузке, и, по-видимому, к этому-то времени Банди Чапо и готовит им мешочек украденной из-под молотилки пшеницы, который они прячут в повозку, туда, где лежат торбы с кормом для лошадей.
Но вот и сам Чапо идет за своей торбой, а вместе с ним Чири Боршош и тракторист, немного растерянный — ему отроду не приходилось переживать этакую непогоду.
Вокруг темно, дождь хлещет как из ведра. Промокший до нитки Киш накидывает на себя мокрое пальто и одеяло поверх рабочей синей блузы. У него зуб на зуб не попадает, он с удовольствием зарылся бы в стог или спрятался под брезент, но все-таки решает подождать Чапо.
— Банди, что это? — спрашивает он.
Чапо прикидывается непонимающим, хотя сразу смекнул, в чем дело.
— А что случилось? — Он пытается скрыть свой испуг.
— Взгляни-ка на этот мешок, он до половины полон пшеницей, — говорит Габор Киш. Его голос спокоен, в глубине души он даже рад, что наконец поймал этого ловкого вора. Наконец-то ветер, разворошив солому, на которой спал Банди, раскрыл его подлую душонку.
У Чапо все еще недоуменный вид, но Габора это мало заботит, он поворачивается и идет искать для себя убежище. У него есть и свидетели — Чири Боршош злорадно посмеивается, тракторист тоже понимает, о каком мешке идет речь.
— Оставь мешок здесь до утра, все равно он промок, — теперь уже твердо говорит Киш. — Завтра поговорим.
Все ищут, где бы укрыться до утра. Кто зарывается в солому, кто под скирду, куда не залетают брызги дождя (но вода все-таки забралась!), кто прячется под брезентом, куда дождь не достает, хоть снопы и влажные. Одни дрожат, другие покрываются испариной, в зависимости от того, кто где нашел себе пристанище.
Когда гроза немного утихла, возчики выпрягли лошадей и, оставив подводы с зерном под открытым небом, угнали их на ближайший хутор. Михай Шош пристроился возле штабеля мешков, позади молотилки; ночь у него вышла невеселая — со снопов, уложенных поверх мешков, ему за шиворот все время капала вода. Дождь шел всю ночь, до самого рассвета. То затихал на некоторое время, то начинал барабанить с новой силой, опять грохотал гром, и сверкали молнии. На заре дождь стал постепенно утихать, затем, словно прощаясь с этим краем, проморосил еще немного и прекратился. Когда встало солнце, по небу плыли последние одинокие тучки.
Из-за далекого, словно умытого, горизонта, показалось солнце и осветило разбросанный бурей ток и людей, которые, отряхиваясь, как мокрые курицы, вылезали из своих убежищ. Поля вокруг носили еще следы урагана, солома была разметана, полова развеяна, отдельные снопы отброшены на сто — двести шагов от скирд, жнивье и земля кругом тока раскисли, как дрожжи. Фокстерьер тракториста и черный пес объездчика лакомились полевыми мышами и хомяками, утонувшими в своих норках, неподалеку от тока на лугу обсыхали суслики. Прежде чем покинуть норы, они сначала высовывали шустрые мордочки, а потом, осмотревшись, один за другим выводили на солнышко своих детенышей, выкормленных уже на новой пшенице.
Невдалеке, у самой дороги, стояли подводы с зерном. Намокшие мешки почернели, а в дорожных колеях, насколько хватал глаз, посверкивала вода.
Получалось, что и для тока Михай Шош подобрал неподходящее низкое место — под стогами, молотилкой и трактором образовались лужи, и девушки под нежаркими еще лучами солнца мыли в них ноги.
Люди сушились на солнце. Наносив сухой соломы из-под стогов, они развели огонь и над ним наскоро высушивали легкую одежду, а более плотную отжимали — остальное сделает солнце.
Неплохо бы наведаться домой, сегодня как-никак суббота, да и молотить все равно нельзя. Машина стоит в воде, и стога вымокли насквозь. Кое-кто — раньше всех, конечно, девушки — собирает свои пожитки и, увязав их, готовится в путь.
Но, оказывается, не все так просто. Уйти с поля, когда кому вздумается, нельзя, тем более, того и гляди, снова хлынет дождь: уж очень припекает солнце, а это значит, всего можно ожидать. Но раз уж так, надобно прежде всего навести порядок на току.
Габор Киш разыскал Михая Шоша и подвел его к размокшему мешку с пшеницей, украденному Банди Чапо.
— Полюбуйтесь-ка, дядя Михай, вот на это.
Шош никак не мог понять, в чем дело. Пришлось ему все растолковать.
— Вот вы не отходите от машины, спите на мешках с зерном, а зачем, если у нас под носом черт знает что делается?
Да, да, Михай действительно недосчитывается двух мешков; вот уже несколько дней, как он считает, пересчитывает и не догадывается, в чем дело.
Банди Чапо как в воду канул. Он ушел на хутор к сыновьям, якобы посмотреть лошадей. Но это лишь отговорка, на самом же деле он не хочет присутствовать при разборе своего дела. Как он посмотрит теперь в глаза Габору Кишу, с которым они вместе подавали снопы на молотилку, и Чири Боршошу, что убил бы его одним взглядом, и Янко Тоту, который готов проглотить его живьем?
Дядя Михай в замешательстве не знает, как быть. Он всегда избегал ссор и ругани, даже перед женой отмалчивался, а тут вон какая оказия, и неизвестно, чем все это кончится. Зачем только он стал председателем? Такая должность не для него. Он думал, что дело пойдет так же гладко, как и в комитете по разделу земли. К тому же в душе ему хотелось доказать Жужи, что он не последний человек, хотя она его ни во что не ставит. И вот влип: Мири Боршош, Имре Варга и остальные не пощадят его. Хоть бы эта скотина Чапо не возвращался!..
Все это мгновенно пронеслось у него в голове, но вслух он смиренно спросил:
— Что же нам делать, Габор?
— Созовем всех, девушек тоже…
— Хорошо, правильно, — подхватывает Шош и громко кричит: — Идите сюда все! Все, и девушки тоже!
Люди не спеша подходят. Хотя они еще хорошенько не обсохли, но собрались, как один, — до них уже дошла весть о том, что Банди Чапо пойман с поличным.
Толпа сгрудилась вокруг злополучного мешка, мокрого, до половины наполненного зерном, — вещественного доказательства преступления.
Дядя Михай, как председатель, заговорил первым; его речь на этот раз была еще более нескладной, чем всегда.
Помявшись, он начал с того, что тут, надо думать, произошла ошибка:
— Этот мешок…
Но великан Янош Тот прервал его криком:
— Я всегда говорил, что этот скупщик кроличьих шкур — жулик, и кто знает, сколько он уже стащил? Он никогда не расставался со своей торбой, то и дело прикладывался к бутылке: сыновья тайком привозили ему палинку и фляжки с вином. Я сам видел, как он угощал тракториста и Михая Шоша.
Имре Варга, окончивший местную партийную школу, крикнул:
— Вот из таких и получаются капиталисты!
— Он-то хотел бы, браток, только теперь шалишь, не выйдет, — добавил Чири Боршош.
— Где он, этот крольчатник? — заорал Фери Михаи. — Я бы его взял за горло, попадись он мне только! Бог свидетель, сразу пропала бы у него охота обворовывать кооператив!
— Выгнать его, мерзавца, вон из коллектива! — рявкнул Бени Майор. — Не давать ни единого зернышка!
— Тех, кто растаскивает общее добро, вешать надо! — кричала вдова погибшего солдата Миклоша Юхаса, у которой и без того сердце было переполнено горечью. Она ненавидела Чапо, который требовал, чтобы она поудобнее подавала ему снопы, даже если это грозило ей поскользнуться и упасть в грохочущий барабан — от непрерывного мелькания у нее кружилась голова. В людях внезапно заговорило сдерживаемое вот уже много дней озлобление, и, не скройся Чапо, плохо бы ему пришлось. Подозрительность, недовольство, зависть — все чувства, таившиеся под спудом, частью возникшие уже здесь, частью подогревавшиеся единоличниками из села, выплеснулись наружу, и опять поднялся обычный крик и шум.
Дядя Михай не мог успокоить собравшихся, так как их негодование частично обратилось и на него самого, непредусмотрительного и трусливого председателя. Ведь это по его вине они вчера так промокли и хозяйство сильно пострадало. О чем он думал, когда приближалась непогода? Надо было приостановить работу молотилки и привести все в готовность, а он вместо этого пытался обмолотить остаток скирды, когда буря вот-вот уже готова была разразиться. Кто, как не он, погнал подводы под дождь? Вот они и стоят теперь на дороге! По его вине ветер порвал брезент, ток залит водой — опять Шош проморгал. Почему он выбрал для него место здесь, а не повыше, у берега? И бдительности Михаю Шошу не хватает: Чапо воровал у него под носом, сколько хотел. Так говорили все.
«Что-что, а уж насчет бдительности неправда!» — мысленно защищался Михай Шош, ведь он только о том и думал, как бы избежать краж, оттого и не успевал наблюдать за всеми и как следует руководить работой. Но вслух он не мог, как говорится, ни вздохнуть, ни охнуть, не то что промолвить хоть слово в свое оправдание.
Наконец Габор Киш с трудом унял расходившихся крикунов. Он прикрикнул на Чири Боршоша и Янко Тота. Даже тракторист его поддержал.
— Замолчите же, говорят вам!
— Внимание, люди! — Шош в конце концов получил возможность говорить. — Признаюсь, товарищи, — начал он официальным тоном, — что я допустил много ошибок, и поэтому предлагаю выбрать другого, может, он будет более подходящим председателем, а я охотно откажусь.
Тут снова поднялся шум. Одни кричали: «Давно бы так!» Другие укоряли: «Поздно вспомнил, теперь убытков не оберешься!» Третьи одобряли: «Правильно, пусть председателем станет Габор Киш!»
— Подождите же, люди, — начал Габор Киш. — Давайте разберемся сначала в ошибках, а потом поговорим и об остальном. Надо обсудить, во-первых, вопрос о вчерашней растерянности во время бури, во-вторых, о краже, совершенной Чапо. Начнем с первого. И ребенку ясно, что дядя Михай поздно спохватился, но, и спохватившись, он дал маху: не обмолачивать надо было остатки, а поскорее сложить и прикрыть все так, чтобы стог не промок. Говорить об этом много не стану, каждый понимает, в чем причины беды. Н