получилась.
Удостоившийся такой чести батрак был рад угостить хозяина — ведь своим кулинарным искусством гордятся не только хозяйки и вельможи-чревоугодники, но и бедные крестьяне, готовящие себе трапезу в котелке.
Сказать, чтобы Бачо-Келемен обедал или ужинал у своих работников из скаредности, было бы неправдой. У него имелись на то иные причины. (И причин таких было несколько, ибо поведение человека слагается обычно из многих причин.)
Первая из них, над которой старый Бачо никогда не задумывался, хотя и постоянно руководствовался ею, состояла в том, что ему всегда было как-то неловко перед бывшими приятелями-бедняками за свою великую удачливость и скороспелое богатство. Он хорошо знал этих подобных себе людей, знал и о том, что они думают о давнишнем приятеле, который, выбившись в люди по милости господней, на другой же день воротит нос от старых друзей. Такого человека считают подлецом. А прослыть подлецом среди своих батраков и поденщиков старый Бачо совсем не хотел.
По собственному опыту он знал, как приятно бедняку, если богатый поговорит с ним по-человечески, и как предан бывает бедняк такому хозяину. Если хозяину нужно сделать какое-нибудь дело на совесть и поскорей, бедняк не щадит своих сил. Как зеницу ока, как свое кровное, да и пуще того, бережет он хозяйское добро, скотину, посев, ибо это для него — дело чести, а тому, у кого, кроме чести, ничего нет, она особенно дорога.
А как стесняется бедняк просить у приветливого хозяина прибавки — об этом нечего и говорить. Пусть вздорожали сало и одежда, пусть даже поднялась поденная плата — он никогда не попросит больше, чем получал прежде.
Другая, не менее существенная причина заключалась в том, что Андрашу Бачо-Келемену, бывшему овчару, были хорошо известны все уловки батраков. Ведь и в его собственном котелке не переводилось, бывало, мясо господских барашков, которые, как он клялся хозяину, днем раньше или позже все равно должны были околеть. Вообще говоря, он был прав: ведь каждый смертный, человек или зверь, однажды умрет, и умрет лишь однажды. Но пока он живет — и живет опять-таки только один раз, — почему бы ему и не жить лучше, если он видит такую возможность? На что овца — скотина кроткая, и та норовит забрести на запретную лужайку, когда нет поблизости собаки или пастуха.
Одним словом, старый Бачо не упускал случая заглянуть в батрацкий котелок. Но совсем не с той целью, с какой делал это некий французский король, пожелавший видеть в каждом крестьянском горшке по воскресеньям курицу, а с целью как раз обратной — нет ли в этом горшке чего-нибудь запретного, вроде молоденького кролика или куренка, тайком собранных под яслями яичек или взятых у хозяина в долю на откорм индюшек, гусей, а то, гляди, поросенка либо барашка. Бачо был овчаром и знал, что иная овца приносит по два, а иногда и по три ягненка.
Не забывал он и кухни батрацких жен. Нет-нет да и заглянет туда, приподнимет крышку над кастрюлей и полюбопытствует, разумеется, из самых добрых побуждений, — чем это потчуют бабы рабочего человека? Поэтому-то, прежде чем стянуть что-нибудь у хозяина Бачо себе на харчи, нужно было трижды подумать, ведь заранее не предусмотришь, когда именно старик сунет нос в твой котелок.
По всем этим причинам, да и по многим другим, распространяться о которых здесь не место (ведь мы собираемся вести речь не о Бачо-Келемене и его отпрысках, а об их старшем батраке Габоре Барна), старый Бачо сделался человеком известным, и не только среди своих односельчан, но и во всех окрестных хуторах и селах и, пожалуй, даже во всем комитате. И не только среди бедняков, но и среди людей состоятельных.
И нужно признать, слава эта была скорей доброй, чем дурной. Хозяева диву давались и считали Бачо хитрецом, пронырой и удачником, но если они даже и посмеивались иной раз над чудаковатым пастухом, то без всякого злорадства. Что же до бедняков, то они ценили в Бачо то, о чем уже говорилось, а если и бывали порой на него сердиты, когда он заставлял их работать от зари до зари или заглядывал в их котелки, то охотно прощали ему этот грех за то, что он не гнушался отведать их еды. Прощали ему еще и за то, что Бачо всегда умел найти нужное словцо, когда речь заходила о дополнительной работе. «А ну, ребятушки, раз-два, и дело с концом!» — И с этими словами сам брался за работу, хоть и говорят в народе, что пастуху коса не с руки.
Так вот и получалось, что за ту же, а иногда и меньшую плату люди трудились у него куда больше, чем у других хозяев, и ежели нужно было что-то делать — хлеб ли убирать, сено ли косить, мешки таскать или стога метать, — они не поглядывали на солнце, высоко оно или низко. А Бачо не почитал для себя за ущерб заколоть для своих батраков две-три слабенькие овечки (которые и так бы околели — уж он-то, как старый овчар, мог сказать это наверняка). Из овечек получался такой роскошный ужин, что люди долго потом вспоминали о нем. Да заодно и хозяина добрым словом поминали.
Из всех этих добрых, веселых и полезных дедовских традиций Эндре Келемен унаследовал лишь стремление выжать из своих работников семь потов, жадность к труду (разумеется, чужому!), а также полное равнодушие к положению дневного светила. Во всех настоящих, то есть дворянских, поместьях в те времена установился неписаный закон, по которому работа продолжалась с восхода солнца до заката. Скрылось солнышко — и люди бросали на землю или вскидывали на плечо свой нехитрый инструмент, сколько бы еще ни оставалось работы и какой бы неотложной она ни была. Если хозяин живет по закону «не откладывай до завтра того, что можешь сделать сегодня», то батрак предпочитает другой — «завтра тоже день будет» — и для хозяйских дел, и для собственной натруженной спины.
В ту пору железнодорожники уже работали с шести утра до шести вечера, а заводские рабочие имели даже восьмичасовой рабочий день. Одни только деревенские богатеи да Бачо-Келемены упорно не желали отступаться от заведенного порядка: работать от зари дотемна. Но у деревенских богатеев батраки жили на хозяйских харчах, им не нужно было после работы варить себе похлебку или жарить сало, да и в поле бок о бок с ними работал сам хозяин или его сыновья и зятья. У Келеменов же из хозяйской семьи в поле уже не работал никто, да и харчей тоже не давали. Паршивого барашка и того не пришлет Эндре Келемен своим батракам в подарок, как это делал его хитрый и умный дед, а ежели и пришлет, то по весу, и потом — как это заведено у настоящих помещиков — или из заработка вычтет, или отработать заставит. Вот и выходит, что из крестьянских обычаев Келемены сохранили лишь те, что были им полезны, а из барских привычек переняли опять-таки лишь те, что были им выгодны. Что же до дедовского обычая резать слабых овец, не дожидаясь их кончины, и угощать своих людей в награду за усердие, то господин Эндре счел разумным унаследовать лишь первую часть этого обычая, отказавшись от второй.
Вот у этого-то хозяина и батрачил еще в 1944 году Габор Барна. Все предки Габора были батраками, а в ближнем селе у них ни дома, ни родни, так как вышли они из иных мест. В свое время еще старый Чатари вывез их сюда, на хутор, из другого своего поместья. Более двадцати лет минуло с того дня, как отец Габора подписал договор, по которому Габор становился подручным батрака, и десять лет с той поры, как Габор сменил отца и сам стал старшим батраком. Здесь, на хуторе, это было дело немалое, так как управляющего Келемены не держали. Этак выходило и дешевле и приличнее, потому как управляющего подобало иметь лишь настоящим помещикам, таким как граф Сердахеи, Шлезингеры или Чатари.
За эти годы Габор Барна попробовал и солдатчины, довелось ему и на войне побывать. Служил он в армии, оккупировавшей Словакию, и в армии, захватившей Северную Трансильванию, и в числе немногих с Дона долгой вернулся, хотя и с отмороженными ногами. Двужильность батрака тогда спасла его, да ноги уж не те стали. Частенько, особенно при перемене погоды, они точно свинцом наливались.
Но ничего не поделаешь: кем он был прежде, тем стал опять, снова впрягся в батрацкое ярмо, с той лишь разницей, что тянуть это ярмо было ему теперь куда тяжелей. Поступить иначе он не мог: ни кола ни двора у него не было, ни даже родного села. От тех мест, откуда они были родом, Габор и его близкие оторвались и ничего не слыхали о своих родственниках — батрак писем не пишет и в гости не ездит. Что же до здешнего села Сердахей, то тут семья Барна еще не пустила корни. Дочери Барна не нашли еще себе здесь женихов, а сыновья — невест. Человека же, как известно, привязывает к селу или земля, или дом, или родство — так он обретает родину.
За всю свою жизнь Барна так и не смог обзавестись хоть какой-нибудь малостью. Но причиной тому была не расточительность и не бесхозяйственность жены Габора. Заработок грошовый, а ребятишек куча. Правда, в других батрацких семьях тоже не лучше, а все-таки, глядишь, кое-кому удается свой домик поставить или клочок земли купить. Взять того же Бачо — был пастухом, а стал хозяином.
Но для этого нужно батраку держать побольше скотины; только так, помаленьку, грош к грошу, может он скопить деньжонок и что-нибудь приобрести.
Дело это возможное, только не у Бачо-Келеменов. Господин Эндре твердо придерживался еще одного дедовского правила: своим батракам он позволял держать одну-единственную свинью, а коровы и вовсе не разрешал иметь. Старый Бачо, всю жизнь проживший подле скотины и на ней разбогатевший, знал, как выгодно держать скот, ежели есть хороший выгон и доброе жнивье. Знал, а потому сам старался держать как можно больше скота, но не разрешал, чтобы в батрацком хлеву оказалось хотя бы одним хвостом больше установленного. Хитрый скряга ревностно относился к букве закона, гласившего, что батрак вправе содержать одну свиноматку с потомством, и когда крошечные поросята, копошившиеся на его, Бачо, господском жнивье, немного подрастали, он говорил своему батраку, даже такому, который долгие годы работал на него: