— Что вам угодно? — спросил он. Человек новый, он не мог знать Эндре Келемена в лицо. Но тот быстро захлопнул дверь и торопливо зашагал обратно к селу. Из того, что он увидел, господин Келемен понял — являться сюда без документа, без соответствующего распоряжения и поддержки со стороны властей бесполезно. Он уже кое-что слышал о том, что происходит в стране. И как трудно помещикам вернуть себе землю и дом.
Дети между тем сидели, все еще не начиная писать. Учитель спросил:
— Кто это был, ребята?
Старшие, напрягая память, старались вспомнить. Знакомое лицо, очень знакомое… Но кто же?
— Так это же барин! Это барин был, — вдруг воскликнул Миши Барна. Остальные дети закивали головами.
— И вправду хозяин! Вернулся, значит…
Учитель вышел на крыльцо и огляделся по сторонам, пытаясь отыскать взглядом незнакомца, но тот уже скрылся за деревьями у поворота дороги.
Прошло несколько недель. Весть о возвращении Эндре Келемена поначалу очень взволновала батраков, но время шло, ничего не случилось, и они понемногу успокоились. Не успокоился один только Габор Барна. Как член комитета по разделу земли, он знал, что вся борьба еще впереди.
И он оказался прав — за это время кое-что все-таки произошло.
Эндре Келемен прямо с хутора отправился в областной совет по урегулированию земельных отношений и вернулся в село лишь после того, как добился там нужного ему решения. Решение гласило, что ему, как землевладельцу крестьянского происхождения, следует вернуть двести хольдов земли, дом, конюшню, амбар и прочие службы.
Вооружившись такой бумагой, он заявился в сельский комитет по разделу земли, но там его встретил Габор Киш. Киш вернул господину Келемену его бумагу и предложил ему отправиться на хутор, чтобы на месте уяснить себе положение.
— Земля поделена, — сказал Киш. — Почему господин Келемен не подал свое заявление весной, когда проводился раздел? Ведь землевладельцам было объявлено, что они наравне со всеми прочими должны изложить свои претензии в заявлении. Что же касается дома, то он отдан под школу, и выставить ее оттуда нельзя. Довольно с нас и того позора, что ее до сих пор не существовало.
Господин Эндре не сказал Кишу, что уже побывал на хуторе и все знает. Он вышел и побрел по дороге. На сердце у него, которое, кстати, как выяснилось во время бегства на запад, оказалось совсем не таким уж безнадежно больным, скребли кошки.
Добравшись до хутора, он прежде всего направил свои стопы к Габору Барна. Почему? Во-первых, господин Эндре знал, что именно Габор верховодит батраками. А кроме того, именно на Габора была вся его надежда… Этот Барна был всегда таким порядочным надежным человеком, невозможно, чтоб и он потерял рассудок.
Габор Барна оказался дома — стояла зима — и что-то читал. И господин Эндре переступил порог батрацкого жилища, который, не в пример своему деду, он еще никогда не переступал. Переступил с чувством робости и вместе с тем высокомерия, с любезной улыбочкой на лице.
Жена Габора, испуганная и польщенная столь неожиданным визитом, так растерялась, что лишилась дара речи и только вытирала передником стул для его милости господина Эндре.
Поднялся и Габор Барна. Лицо его было серьезно. Ничем не выдавая происходившей в нем душевной борьбы, он настороженно ждал, что скажет, с чего начнет барин. А тот начал с того, что приветливо (и еще как приветливо!) с ним поздоровался.
— Добрый день, Габор! Ну, как живется-можется?
— Живем помаленьку, — ответил Барна, чуть было не прибавив «ваша милость», но вовремя прикусил язык. Нет больше никаких «милостей»! Настоящий коммунист никого не станет титуловать.
Барин почувствовал неловкость. И надежда господина Эндре поколебалась — в Габоре Барна было нечто такое, что ему не понравилось. Что именно, он сказать не мог, то ли его серьезность, то ли огонек в глазах, то ли отсутствие обычного холопского смирения в выражении лица, но к сердцу барина начал подбираться неприятный холодок. Господин Эндре понял, что выбраться из неловкого положения он может, лишь перейдя прямо к Делу.
— Да… Как видите (он уже не осмелился говорить своему бывшему батраку «ты»), вот и я вернулся, бог помог. Немало, конечно, пришлось пережить, ну да теперь уже все позади. Главное, что мы дома. Начнем жизнь, так сказать, заново, да… А для начала мне хотелось бы получить то, что оставлено мне законом. — И господин Эндре достал из кармана бумагу.
Но Габор уже справился со своим минутным замешательством. Он знал, что у дверей соседки и ребятишки давно уж подслушивают и заглядывают в щелку: что, мол, такое делает барин у нашего Габора Барна?
— Про это мы здесь толковать не будем. Один я вам ничего ответить не могу. А потому пойдемте-ка лучше в контору. И пусть соберутся туда все наши люди. — И, повернувшись к своим детям, с любопытством прислушивавшимся к разговору, он добавил: — Скажите всем, чтоб шли в контору. Женщины тоже! — И, пропустив господина Эндре вперед, вышел вслед за ним.
В сенях барака уже толпились батраки. Они стояли тихо и смотрели на шедшего мимо них с опущенной головой господина Эндре. Души их обуревали противоречивые чувства. Одни здоровались, другие молчали. Зато господин Эндре не скупился на приветствия:
— Добрый день, люди! Здравствуйте, бабы…
С тяжелым чувством присел господин Эндре к покрытому скатертью столу в своей бывшей конторе. Что его ждет? В ту пору, когда эти люди являлись его холопами, обращаться с ними было легко. Что бы он тогда ни говорил, ни приказывал им, за спиной его всегда была власть, закон, жандармы, суд. А теперь? Теперь его судьба в их руках, и вот так, собравшись вместе, они грозная сила. Он не раз уже слышал о том, как прежних господ с позором выгоняли из сел и хуторов их же бывшие холопы. Они худы, обтрепаны и сейчас, но знают — за ними государство, народ и, самое главное, великая советская держава.
— Люди, — начал Габор Барна, — мы собрались, чтобы обсудить важное дело. Вернулся барин, господин Эндре Келемен, и привез бумагу. В той бумаге сказано, что ему причитается двести хольдов земли, господский дом и другие служебные постройки. Вот эта бумага, слушайте.
Слегка запинаясь, но громко и отчетливо он прочел решение, привезенное Келеменом.
— Вот. Давайте обсудим, что делать станем?
Люди молчали. По старой привычке забитых людей они прикидывали, стоит ли подавать голос. Что из этого выйдет?
— Говорите, молчать тут нельзя, — возвысил голос Габор. — Отдадим ли назад землю, волов, инвентарь, закроем ли школу, наш клуб?
Да, Габор Барна стал неплохим политиком — вопрос был поставлен хоть куда!
Но и господин Эндре научился политике, он подошел к делу с другого конца. Видя, что все идет как следует быть, по закону, он тотчас обрел присутствие духа. Победить на словах означало выиграть сраженье.
— Ведь речь идет, собственно, не о том, люди добрые, чтобы вы вернули мне все, как есть. Я знаю законы и уважаю их, и только прошу, чтобы вы тоже их уважали. Что здесь написано, что положено по закону, большего мне не нужно. — О школе он умолчал.
Но Габор Барна стоял на своем. Быть может, оставшись лицом к лицу с хозяином, один на один, он и уступил бы, в нем одержала бы верх робость холопа перед господином, но сейчас, когда речь шла не о своем, а об общем, о защите всего нового строя, — никогда!
— Выходит, нам заново нужно делить землю, и на долю каждого из нас придется теперь меньше, чем прежде. Сызнова делить скотину, так что не всем и достанется. Закрыть школу, а вместо клуба отправляться опять в хлев в дурачка играть. Так получается?
По толпе прокатился ропот — правильно говорит этот Габор! И в сердцах людей даже затеплилось чувство гордости: «Вот, глядите, и у нас есть оратор, не даст себя в обиду!» Ибо приниженность бедняка начиналась с того, что он никогда не мог даже слова молвить перед хозяином, ему тотчас затыкали рот насмешками или руганью. А сколько раз он мысленно повторял про себя то, что собирался сказать в лицо своему господину! Сказать о том, что, дайте срок, победит наша правда и придется вам в этом убедиться! Но из этих намерений никогда ничего не выходило. Все кончалось стыдом и унижением. А нынче, пожалуйте, вот вам Габор, — он-то уж знает, как с господином речь вести.
— Но поймите, люди добрые, мне ведь тоже надо на что-то жить, — продолжал Эндре Келемен. — Эти земли и хутор мои кровные, дед мой пастухом был, заработал все своим трудовым потом…
— Своим? Может, и нашим тоже? — вставил старый Жигаи, осмелев за спиной у Габора.
— Скажите же сами, Габор Барна, — повернулся господин Эндре к Габору (он не знал, может, его надо уже называть «господином»? Барна как-никак должностное лицо. Странное дело эта демократия, поди разберись, где «товарищ», где «господин»). — Вы выросли здесь у нас, на хуторе, отец ваш тоже у нас… жил (Эндре не осмелился сказать «служил»). Вы тут все вокруг знаете — каждый клин, каждую борозду. Как можно, чтобы мне не дали бы ни клочка из моей же собственной земли?
— Отчего же не дать? Только не тут, при хуторе, где мы уже все поделили. Помните тот отруб, что на краю поля? Там сто хольдов оставлено нами в резерве… А насчет каждой борозды, верно, знаю. Оттого нам она и дорога, что знаем. Земля принадлежит тому, кто ее обрабатывает. Что же касается дома, так у господина Эндре есть дом и в селе. На что одному человеку столько домов?
— Но мне по закону полагается двести хольдов, я же землевладелец из крестьян. Сам крестьянин!..
— Крестьянин? Почему же вы помалкивали об этом в прошлом году, ваша милость? — снова перебил его старик Жигаи. — Я так полагаю — ежели титул «милость» был для вас хорош прежде, значит, будет неплох и теперь, когда одно это слово целой сотни хольдов стоит!
— Спорить нам не к чему, — сказал Габор Барна. — Попросим лучше господина Келемена выйти до времени, покуда мы не решим, как быть. А потом позовем его.