Глядя на Ибойку, искушенный мужчина видел бы прежде всего ее тело и был бы не прочь обнять ее, что легко угадывается по взгляду. Но воображение Йожи не осмеливалось заходить так далеко, и Ибойка это чувствовала. Йожи пока еще жил в экстазе бестелесного обожания. Он был влюблен не в тело ее, а в нее всю, во все ее женское существо. В ту пору он еще и сам не знал, что именно обожает в ней — женщину или только самку, да это и неотделимо в начале любви. Тот, кто подростком не увивался за девушками и не познал любовных утех в юности, в глазах опытных женщин, даже став зрелым мужчиной, остается немного «растяпой».
Ибойка знала или догадывалась обо всем этом. Она чувствовала, что из таких-то вот влюбленных и выходят мужья, и к тому же хорошие мужья. Разумеется, под словом «хороший муж» все женщины понимают разное, но когда хотят выйти замуж, об этом не говорят и, вероятно, даже не думают.
Не думала об этом и Ибойка.
4
Дальше наша история так обыкновенна и до того похожа на другие, уже столько раз перерассказанные, что даже как-то неловко повторять ее снова. Встречаясь у прилавка, молодые люди вынуждены были заговорить, хотя бы о покупках, и вскоре служащие магазина — в первую очередь, конечно, девицы и изголодавшиеся по мужскому обществу женщины (по статистическим данным, после войны в Будапеште женщин было на сто тридцать тысяч больше, чем мужчин, причем излишек составляли в основном девушки на выданье) — начали подтрунивать над Ибойкой: «Иби, а ведь этот высокий молодой брюнет влюблен! Так и ест тебя глазами… Смотри не упускай своего счастья, Ибика, человек он стоящий, зарабатывает неплохо, на заводе он ударник, вина не пьет…» (О нем уже знали все.)
Сперва Ибойка с кислой миной выслушивала такие шуточки — ведь она, даже не признаваясь самой себе, всерьез принимала эту любовь, которую Йожи и не скрывал, — но в то же время они были ей приятны: по крайней мере, ей было от чего отпираться, а это давало пищу для разговоров, на которые так падки жаждущие замужества, но обреченные на увядание девицы.
Отнекивания Ибойки лишь подливали масла в огонь. Сослуживцы не унимались, и даже заведующий магазином Шнейдер как-то заметил: «Не зевайте, Ибойка, жених завидный. Сегодня он ударник, завтра мастер, а послезавтра, глядишь, уже директор завода, нынче это быстро делается». (Господин Шнейдер, старый социал-демократ, даже здесь не мог удержаться от ехидного замечания в адрес новых порядков.) А Ибойка продолжала кокетничать.
— И чего они все так на меня смотрят? Иной, кажется, проглотить готов…
— Почему смотрят? — отвечала Эммочка, стареющая девица из хозяйственного отдела. — Красивая ты, вот и смотрят. Взгляни в зеркало: лицо у тебя полное, белое, глаза голубые, волосы белокурые, зубы как снег — улыбнись-ка чуть-чуть!.. Плечи круглые, фигура стройная, изящные ноги. Что еще нужно? И уж особенно мужчинам?!
Последние слова были продиктованы уже горечью: сама Эммочка — худенькая брюнетка, да и ноги у нее кривоваты.
В такие минуты Ибойка была счастлива. Она, собственно, и отпиралась лишь затем, чтобы еще раз услыхать, как она красива, — разве можно этим насытиться?
Теперь уже их знакомство состоялось легко, почти само собой. Правда, Йожи не знал ни одной из существующих систем ухаживания, а поступал по собственному разумению: по вечерам, если ему не поручали какой-нибудь общественной или партийной работы, он приводил себя в порядок и отправлялся на улицу, якобы намереваясь немного погулять. Но он не торчал у дверей кооператива и даже не прохаживался где-нибудь поблизости, а, руководимый лукавством застенчивой любви, проследил, на каком трамвае ездит Ибойка домой, и всякий раз заблаговременно шел к этой остановке, чтобы, встретив Ибойку, поклониться ей и сказать «добрый вечер» (как жаль, что он не мог еще заговорить с ней!), а также, чтобы показаться ей в более приглядном виде, чем обычно. Ведь в магазине, куда он приходил с завода, она могла видеть его только в будничной, несколько потрепанной рабочей одежде.
И Йожи верно рассчитал. Сперва были «случайные» встречи, потом поклоны и приветствия. К приветствиям вскоре присоединилась улыбка, затем — конечно, со временем — и вопрос о том, где живете, на каком трамвае ездите, без пересадки или с пересадкой (Йожи еще плохо ориентировался в трамвайных маршрутах столицы), а позднее и другие вопросы — теперь уж их задавала и Ибойка, которая не противилась сближению. Во-первых, потому, что в это время у нее не было поклонника, даже просто «мальчика для флирта», а во-вторых, ей и в самом деле нравился этот мальчик, да и не «мальчик» даже, а молодой человек. Вообще всегда приятно, когда появляется новый ухажер, а тут еще Ибойка втайне мечтала, что, может быть, она и в самом деле выйдет за него замуж. Господин Шнейдер прав — нынче будущее принадлежит рабочим-ударникам, вот таким, как Йожи.
Далее все шло уже гладко. Вместе в кино, вместе на прогулку на остров Маргит, на горы Хармашхатархедь и Яношхедь — повсюду, куда ходят и ездят будапештские влюбленные. Затем визит к дорогим родителям (ох, уж эта бедность! Нелегко пустить пыль в глаза, чтобы жених увидел жизненных благ и достоинств больше, чем их было на самом деле). Но Йожи на все смотрел сквозь пальцы: его интересовала только Ибойка.
Впрочем, Ибойка не какая-нибудь хитрая бестия, но разве не естественно, что прожорливый шелковичный червь устраивается в сочной листве тутового дерева? Ведь она была накануне того возраста, когда девушка становится «старой девой», а в это время сильнее всего желание выйти замуж. До сих пор она берегла себя, как бесценное сокровище для сказочного рыцаря, и вот он пришел, этот рыцарь нашего времени, в образе рабочего-стахановца. И Ибойка была влюблена — влюблена в самое любовь, а заодно и в Йожефа Майороша, недурного собой, ладно скроенного рабочего парня.
Долгие месяцы, протекшие между днем их первого знакомства и свадьбой, совпали с кампанией агитпоходов на село, которую проводила коммунистическая партия. Выезды рабочих-агитаторов в деревню начались еще в первый период пробуждения активности народных масс, вскоре после освобождения страны, когда нужно было использовать все средства и методы для укрепления дружбы между рабочими и крестьянами. Став коммунистом, Йожи не только считал своим долгом участвовать во всякой работе, проводимой партией, но и отдавался ей всей душой. При всем том он не был убежден в целесообразности таких выездов на село и сомневался, будет ли от них толк. И хотя он старался побороть подобные сомнения, не позволяя себе не только высказывать их вслух, но даже и думать об этом, где-то в глубине души все мероприятие казалось ему немного странным. И не удивительно: ведь он сам только вчера пришел из села, жизнь города и мощный поток социалистического движения еще не успели смыть с него толстый слой деревенских предрассудков и старозаветных домашних обычаев.
Кроме того, были у Йожи, особенно в первые месяцы знакомства с Ибойкой, и другие соображения на этот счет. Как честный член партии, он не мог отказаться от воскресных выездов в деревню, но вместе с тем ему очень хотелось провести свободный день с Ибойкой — их редких и коротких встреч по вечерам, после работы, ему было уже недостаточно.
На его счастье, когда он в первый раз робко, подбирая слова, сказал Ибойке, что в ближайшее воскресенье утром должен уехать с заводской группой агитаторов куда-то в комитат Ноград, девушка вдруг загорелась интересом и спросила, не может ли и она принять участие в этой поездке. Ведь их магазин агитаторов на село не посылал, а если бы и посылал, она все равно бы не поехала. Ей и так до смерти надоела Эммочка с подружками и господин Шнейдер, вся эта компания. Ведь она каждый день с утра до вечера с ними, не хватает еще, чтобы они мозолили ей глаза в воскресенье. А поехав с Йожи, она, по крайней мере, посмотрит на белый свет — ведь эти сельские женщины так занятно и причудливо одеваются! Ей уже приходилось видеть нарядные головные уборы девушек из Холлеке.
Йожи так обрадовался, что готов был на все ради своей любимой. Вот это настоящая, хорошая невеста — всегда и везде следует за своим суженым! Вот это преданность, единение душ, о, это и есть счастье!
Раньше, выезжая с товарищами, он чувствовал себя не в своей тарелке. Йожи было досадно, что его не могут толком использовать, говорить он не умел, стеснялся и, переступив порог крестьянского дома, не знал, с чего начать. В нем еще была жива память о том, что в родном селе солидные люди не очень-то прислушивались к ному, человеку неженатому, кузнецу без кузницы, — ведь там, как известно, тот и не человек, кто не обзавелся женой да собственной мастерской. Кроме того, он понимал, сколько всякой всячины нужно знать о селе, куда он приехал, и о семье, в которую пришел, чтобы начать полезный и приятный разговор. Правда, и товарищ Черта, руководитель агитационной бригады, всегда просит их не произносить речей и не пересказывать брошюр, а беседовать с крестьянами попросту о жизни. Но беда в том, что они не знают, чем живет семья, в которую пришли. А из-за этого может всякое получиться. Агитатор, чтобы хоть как-нибудь завязать разговор, — с погоды начать нельзя, сельский житель в ней разбирается лучше него, — вдруг начнет расхваливать соседей. Какие, мол, они хорошие хозяева, какой у них ладный дом, здоровые детишки, добрая скотина! А хозяева-то, оказывается, с ними в смертельной вражде. Вот вам и поговорили по душам!
Из-за этой инстинктивной осторожности Йожи и не может начать разговор, а потому товарищ Черта всякий раз прикрепляет его к более разговорчивому и опытному в агитационных делах товарищу, чтобы Йожи у нею поучился.
Но чему тут научишься? Дожидаться, пока крестьяне придут домой из церкви, или, что еще хуже, являться к ним во время утренней спешки и сборов в церковь? Товарищ его старается наладить подходящее настроение для разговора по душам, а Йожи видит, что сейчас не до них, всех членов семьи так и подмывает бежать по своим делам, а кое-кто так и делает. В одном доме хозяин засыпает корм скотине ил