и сгребает навоз, потому что Кешей или Чиллаг — этакая паскуда! — уже вывалял все бока, и тут уж не обойдется без брани и крика. Хозяйка стряпает обед, засыпает в суп лапшу, старшая дочь или сноха накрывает на стол в чистой половине или под навесом, если время летное. В другом доме, где хозяева уже вернулись из церкви, хозяйка, бросив молитвенник и скинув верхнюю кофту с юбкой, бежит налить воды для домашней птицы — в водопойной колоде ни капельки — или сгоняет с гнезда наседку почиститься и напиться. (Вот негодница, опять два яйца продолбила и выпила, а в них уже почти живые цыплята были, да вдобавок посреди комнаты, на столе либо на подоконнике напакостила, — выйти не могла, сердечная, — покуда хозяйка в церкви молилась.) В комнате вонища — не продохнуть, надо окна раскрывать, проветривать, а тут, как на грех, являются агитаторы. «Чтоб вы провалились, гости милые! — готово сорваться с языка у хозяйки. — Тут рук не хватает, не знаешь, за что браться, так нет — сиди да слушай ваши сказки про демократию. Только мне и дела!» Но за дверь их не выставишь, ведь они коммунисты, а нынче коммунисты в силе, чего доброго, позовут полицию, скажут — нилашистка, реакционный элемент или еще невесть что. Волей-неволей приходится улыбаться.
Эти настроения поддерживают не только отцы духовные, которые, так сказать «по праву», боятся за души и за достояние своей паствы, но и местные вожаки партии мелких сельских хозяев и национально-крестьянской партии, которые тоже опасаются влияния на крестьян все чаще появляющихся на селе коммунистов. Тот, кто живет за счет неравенства между людьми, всегда стремится его сохранить.
Создается довольно неловкое положение, и Йожи это прекрасно чувствует. Лапша начинает развариваться, вся семья в сборе, даже подростков, которые чесали язык около церкви, пригнал домой зов здорового желудка — по воскресеньям они всегда завтракают наспех, к тому же ничего существенного — кружка кофе или молока, — а потому здорово проголодались. Хозяйка сидит как на иголках, пора бы и на стол подавать, но пригласить агитаторов к столу она не может — на них не рассчитывали. Не позвать — неудобно, как же это — мы будем есть, а они нам в рот глядеть? Но сказать им, как принято в таких случаях: «Просим покорно у нас отобедать» — тоже нельзя. Вдруг они примут приглашение всерьез, тогда стыда не оберешься: на всех еды не хватит. Если б они были свои, деревенские, тогда бы можно и пригласить — кто ж из крестьян не знает, что такое приглашение, как бы ни настаивали хозяева, всерьез принимать нельзя. Но бог весть кто они, эти агитаторы, может статься, они и приличий-то не знают.
А оно, кажется, так и есть. Вот извольте, столько времени прошло, а они все говорят, говорят, не хватает, видно, смекалки сообразить: «Пойдем-ка, друг, дальше, тут люди обедать хотят». Ведь семейство только раз в неделю и собирается вместе — за воскресным обедом. В будни каждый ест там, где работает, — в поле, на пашне.
Правда, большинство товарищей догадывались, в чем дело, и спешили убраться, но некоторых, слишком ретивых, Йожи приходилось незаметно толкать локтем, а порой и показывать глазами на дверь: пошли, мол, люди обедать собрались.
Выходило, что напрасно выезжали они из Пешта чуть свет. Все утро приходилось убивать на беседу с немногочисленными сельскими коммунистами или слоняться без дела, переговариваясь между собой. Только во второй половине дня удавалось провести кое-какую просветительную работу.
Но даже и тогда они успевали сделать значительно меньше, чем рассчитывали сами, и гораздо меньше, чем надеялись в партийном комитете завода, — в тех селах, где было вино, из-за того, что оно было, а там, где его не было, из-за того, что не было. Ну какой крестьянин не пошлет в корчму за вином? Нельзя же уронить себя в глазах гостя! Вот и получалось, что там, где агитаторов угощали, много времени пропадало даром — не станешь же рассуждать о политике, когда полагается хозяйское вино хвалить; там же, где не угощали, у хозяев портилось настроение и разговор не клеился — они упорно молчали, думая о том, что гости их презирают, как последних скряг. Еще бы! Вон у них, хозяев, полный двор всякой живности: куры клохчут, петух голосит, утки крякают, гогочут гуси, в хлеву поросенок заливается, кабан похрюкивает, овцы блеют, теленок выводит свое «му-у-му». Ну на что все это, как не на то, чтобы зажарить и съесть? Им-то, городским, невдомек, что нам на это приходится жить, одеваться и налоги платить…
Йожи эти мысли понятны и близки. Знает он также, что у деревенских жителей, которые всю неделю трудятся вразброс, кто где, на воскресенье тоже имеется своя собственная «программа». А потому всякий раз, как он отправляется на село, на сердце у него кошки скребут. Но он не осмеливается сказать об этом товарищам, потому что все, что делает партия, правильно, имеет свою цель и смысл. Только, видно, он еще не понимает всего до конца.
Особенно мучительно бывало для Йожи, когда прикрепленный к нему товарищ, а позже Ибойка, спросят или скажут какую-нибудь, по крестьянским понятиям, несусветную глупость. Он краснел за них, зная, что крестьяне хоть и строят великопостную мину, но, отойдя в сторонку, хохочут или чертыхаются про себя.
Однажды, например, они вышли из какого-то дома в тот момент, когда пастухи пригнали стадо. Ибойка, увидав свернувшего в их сторону рослого пестрого теленка и желая доставить хозяевам удовольствие, воскликнула:
— Ах, какая милая телочка! Из нее выйдет отличная корова, да?
Провожавший их хозяин усмехнулся в усы:
— Нет, коровы из нее не выйдет!.. Выйдет вол.
— Но почему же?
Ну как объяснить этой красивой и чистенькой городской барышне разницу между коровой и быком? Хозяин ограничился тем, что с ехидцей промолвил:
— Потому что она бык.
На щеках Ибойки на мгновение вспыхнул румянец, и Йожи, сгорая со стыда, подхватил ее под руку:
— Пойдем, милая, нас ждут товарищи.
Но как ни мучительны были для Йожи эти походы на село, он считал невозможным от них уклоняться. Ведь другие его товарищи, старые коммунисты, так загружены. Они не жалеют ни сил, ни времени, если речь идет об интересах партии. Идут, куда их направляют, отстаивают свою линию на межпартийных собраниях, энергично и настойчиво борются с предпринимателями, с соцдемами в составе заводских комитетов, выступая в качестве цеховых профоргов, доверенных на выборах, народных судей, членов различных проверочных комиссий. А он еще не годится на такую работу, он может выполнять только мелкие поручения вроде расклейки плакатов или малевания лозунгов на стенах. И если его посылают агитатором в деревню — и то лишь потому, что он сам недавно оттуда, — надо ехать, помогать укреплению союза рабочих и крестьян.
То, что они с Ибойкой бывали в эти дни с утра до вечера вместе, могло бы принести немалую пользу, и, если бы Йожи не был глух и слеп в своей любви, они могли бы таким путем лучше узнать друг друга. Быть может, и не так глубоко, как юноши и девушки, которые еще детьми играют вместе на пыльных улицах, вместе учатся в школе, а став повзрослей, вместе ходят на танцульки и свадьбы, потом и на работу, но во всяком случае настолько, насколько молодым людям необходимо знать друг друга, прежде чем пожениться. Ведь, как известно, влюбленные в период ухаживания очень часто кажутся совсем не такими, как на самом деле.
Нужно заметить, что в поведении, манерах и словах Ибойки уже тогда проскальзывало нечто вызывавшее у Йожи немного тягостное чувство. Например, такая мелочь: после первых двух-трех поездок, когда выяснилось, что на открытой машине и ветрено и холодновато, Ибойка, по примеру других и под влиянием тогдашней моды, позволявшей женщинам носить брюки на улице и в общественных местах, тоже стала одеваться на такой манер. В этом наряде для влюбленного Йожи она стала, пожалуй, еще соблазнительней, но беда в том, что не для него одного, а это уже было ему неприятно: ведь в его возрасте нелегко справиться с мужским эгоизмом. Но больше всего он боялся, что скажут про Ибойку, когда она появится в таком наряде на селе. Ведь еще совсем недавно он сам и его приятели, завидев на деревенской улице женщину в брюках, плотно облегавших полные бедра и широкий таз, гоготали ей вслед во все горло, а кто-нибудь непременно бросал, подмигивая товарищам: «Глянь-ка, кум, на двух таких муракезеких кобылах (а полные женщины в штанах и в самом деле похожи на эту крутозадую породу лошадей) я бы и двухлемешным плугом пахать взялся!»
Правда, комплекция Ибойки была в ту пору как раз на грани между изяществом и полнотой, но Йожи все-таки не хотелось, чтобы она расхаживала в таком виде по селу.
Не многим приятнее была мысль о том, что скажут об Ибойке и ее «брючных» подружках сельские женщины и девушки. Ему казалось, что он уже слышит ядовитые перешептывания женщин, спешащих на рынок или степенно шествующих в церковь: «Смотри, каковы! Чтоб их разорвало, бесстыжих!» А девушки, собравшись тесной кучкой — точно цветы в букете, — так и уставятся на Ибойку круглыми от изумления глазами, перешептываясь и прыская от сдавленного смеха.
Будь Йожи коренным городским жителем, возможно, он даже и не заметил бы всего этого, но ведь он сам только что из деревни, а потому чувствовал и понимал, что у крестьян на душе. Он-то уже знал по собственному опыту, как удобны брюки на работе, возле машин и станков, даже для женщин. Ему известно также — он читал и видел на снимках, — что женщины во многих странах земного шара ходят в шароварах (правда, не в таких облегающих, мужского покроя, штанах). Но ведь крестьяне этого не знают, к тому же Ибойка сейчас не на работе!
Все это было неприятно Йожи, но отношения у него с Ибойкой пока таковы, что он не позволял себе не только высказать, но даже как следует разобраться в своих чувствах. Тот, кто поставил перед собой большую цель — счастливый брак с такой красивой девушкой, — обходит мелкие препятствия. Уж лучше, если можно, отказаться от поездок в деревню. Он предпочитал таскать ведра с мелом и малевать огромные буквы лозунгов на заборах и стенах домов, лишь бы не подвергать Ибойку недоброжелательным взглядам деревенских жителей.