К счастью, и Ибойке вскоре надоели эти поездки. Деревня уже не была для нее заманчивой новинкой, а ветер и пыль или дождь и грязь по дороге да взгляды встречных на сельских улицах, грубый хохот мужчин, у которых при этом не дрогнет в лице ни один мускул, сверкающие ненавистью глаза на благочестивых, словно окаменевших лицах женщин, разинутые рты ребятишек, круглые от изумления телячьи глаза деревенских девушек тоже не доставляли ей особой радости. Не задумываясь о причинах, Ибойка все же чувствовала — ее не любят. Она привыкла всюду блистать, и ее сердило не только враждебное, но даже просто равнодушное отношение к ее красоте. Откуда ей знать, что крестьян просто не интересовала эта чуждая им красота.
Из села на свадьбу приехала только мать Йожи — отца уже не было в живых, всем же ехать далеко, да и билет стоит дорого. Старушке-домоседке трудно было пускаться в путь одной, да и дочери боялись за нее. Поэтому сопровождала ее Жужи, одна из замужних сестер Йожефа, которая к тому же сама сгорала от любопытства: какая такая у Йожи невеста и как это она умудрилась надеть ему на шею супружеское ярмо?
Престарелой тетушке Майорош, которая смотрела на сына немного снизу вверх уже с тех пор, как он стал кузнечным подмастерьем (хоть и не в господа, а в ремесленники все-таки вышел!), с первого же взгляда не по душе пришлась будущая сноха, но сказать об этом сыну она ни за что бы не осмелилась. Да теперь уже и поздно — через несколько часов свадьба. Надумай Йожи жениться в родном селе, мать, разумеется, заблаговременно высказала бы ему все, что думает о той или иной девице и ее родителях, но здесь она молчала, стараясь при невесте и ее родичах казаться приветливой. Однако стоило им с дочерью хоть на минуту остаться с глазу на глаз, как они принимались вздыхать и сетовать шепотком:
— Бедный Йожи, бедный мой сыночек! И что он станет делать с этой барышней-белоручкой? Как бог свят, быть ему у нее под каблуком! Он ведь всегда был такой добрый малый…
— Кабы только это, матушка, — отвечала Жужи, — а я так другого боюсь. Мало ей будет одного Йожи… Эти барыни все такие… Вы же знаете, аптекарская-то дочка вышла за помощника аптекаря, господина Кеслера, а господин доктор Фекете все равно к ней ходит. Так уж водится у господ…
Но особенно не правились им крепкие, дурманящие и уж никак не напоминавшие запах фиалки духи, которыми душилась Ибойка. Он был так же чужд привыкшим к кизячному дыму беднякам крестьянам, как запах ладана кальвинисту, и Жужи шептала матери:
— Я вам вот что скажу, матушка: только тому нужно духами прыскаться, у кого на то причина есть. Кто знает, чем больна эта барышня? Никто ведь ее вблизи не разглядывал… — Но это уже был голос зависти и неприязни. Ибойка так и дышала красотой и здоровьем, как сама цветущая жизнь. А бедная Жужи была сутулая, плоскогрудая женщина, высохшая после третьего ребенка.
Злополучной Ибойке, которая для того только и душилась дешевенькими духами, чтобы произвести впечатление на деревенскую родню жениха, — пусть, мол, видят, она не какая-нибудь дочь мусорщика, — и здесь не повезло. Никогда не имея дела с крестьянками, она не подозревала, что, как ни старайся казаться красивой, изящной, образованной и «благородной», они все равно не примут ее с открытой душой. «Еще бы не быть красивой, небось за всю жизнь ни разу не поработала до поту», — думают они про себя. Тетушка Майорош, не осмеливаясь назвать Ибойку «дочкой», избегала прямого обращения, хотя мамаша Ибойки, будущая теща, развязно ворковала: «Мой Йожи, мои Йожи». И это тоже причиняло боль старушке. Ей казалось, что чужие люди отняли, украли у нее сына. Если уже сейчас, до свадьбы, он стал «их Йожи», что же будет дальше? Как пить дать, сядут ему на шею, ведь сами-то ни гроша не зарабатывают. «Господин привратник» только и умеет, что сидеть у себя в парадном. Этот простофиля Йожи каждую субботу будет выкладывать свои денежки. А между тем молодые, даже на деревенский вкус, как нельзя лучше подходили друг другу. Пройдись они рядышком по сельской улице, люди непременно сказали бы: «Эх, хороша пара!» Йожи парень рослый, но и Ибойка ему под стать — лоб ее как раз на уровне его губ, так что для поцелуя ни ему не нужно нагибаться, ни ей тянуться на цыпочках. Да, по деревенским понятиям, сам господь бог словно сотворил их друг для друга. Но и это не успокаивало тетушку Майорош.
Все кончилось, однако, благополучно, так как родственники Йожи сразу после свадьбы уехали к себе в деревню. Вот останься они в городе — быть бы беде. А так — что ж, пишут они редко, да если и пришлют письмо, то ни за что не заденут сноху, уверенные, что письмо будет читать не только Йожи, но и его жена, как это водится в деревне. И все-таки после отъезда родственников у молодоженов осталось какое-то смутное чувство неловкости, словно на их любовь набежало легкое облачко. В первые месяцы, когда любовь была для них важней всего на свете, они старались обходить эту тему и даже не упоминали о том, что у Йожи имеется родня, с которой они не поладили и которая явно невзлюбила его молодую жену. Трудно сказать, что сыграло здесь большую роль — женский ли инстинкт или классовая рознь, различие в образе жизни бедных крестьян с окраины села и столичных мещан, во всем подражающих важным господам, — только родня Йожи не приняла эту женщину в свою среду. Эти чувствовали и Йожи и Ибойка, но молчали, чтобы не ставить друг друга в неловкое положение. Ведь чужой волос в тарелке супа ох как неприятен даже на двадцатом году супружества, а тем более в медовый месяц!
Откровенно говоря, Йожи, привыкший у себя в деревне к характерным запахам кузницы, к пару, подымающемуся от горячего металла, брошенного в воду, к едкой гари копыт, тлеющих под раскаленной подковой, к испарениям масла и дегтя, Йожи, который уже тогда терпеть не мог забредавших в кузницу цыганок-гадалок из-за их приторного парфюмерного запаха, тоже с трудом выносил женины духи. Но не только ей — самому себе он не посмел бы сейчас признаться, что нет ничего лучше естественного запаха здорового чистого тела и аромата вымытых в горячей воде женских волос. Все это также бросало на их отношения легкую, едва заметную тень. Но они были так влюблены друг в друга, что не обращали на это внимания. Бесконечно благодарный Ибойке, Йожи готов был молиться на ее прекрасное, словно выточенное резцом мастера, благоухающее здоровьем тело.
Из-за недомолвок, точно туманом вставших между Йожи и родными, до него так никогда и не дошло, что в деревне в ответ на вопросы знакомых: «Ну как, тетя Жужанна, какова женушка у вашего сына?» — мать только всхлипывала, а сестра Жужи при встрече с многочисленными родными и двоюродными братьями и сестрами вздыхала: «Ах, бедный наш Йожи! Бедный наш Йожи!.. Не мне с ней жить, ему, но только скажу я вам, уж и выбрал он себе кралю…»
К счастью, самая тяжелая и больная проблема всех будапештских молодоженов — квартирный вопрос — для них разрешилась довольно сносно. От комнатушки, которую снимал Йожи, они отказались, для двоих она оказалась слишком тесной, и на первых порах поселились у родителей Ибойки. Супруги Келлер из кожи лезли вон, доказывая, что они отлично поместятся и вчетвером, ведь милая Ибойка — их единственная дочка! Но Йожи чувствовал себя у них неважно — ученик кузнеца и подмастерье, он еще ни разу в жизни не спал в приличной комнате, а потому стеснялся, попав в квартиру тестя, обставленную хотя и с грехом пополам, но все же на господский лад (то было слепое мещанское подражание господам, но Йожи ведь не разбирался в этих тонкостях). С домашним бюджетом тоже обстояло не просто. Йожи и Ибойка зарабатывали оба — Ибойка продолжала служить в своем магазинчике, но Йожи очень хотелось освободить ее от этого, чтобы она была его женой, и больше ничем. Правда, он слыхал, какой должна стать женщина при социализме — об этом говорилось чуть не каждый день, а своей партии он верил, как верят в бога по-настоящему религиозные люди. Но чтобы его собственная жена всю жизнь служила в магазине — об этом он еще не думал, так как не мог, да и не хотел себе этого представить. Он и сам сумеет прокормить жену и пару ребятишек, покуда здоровье есть!
Да, были у него и такие мечты — двое детей, по крайней мере двое, мальчик и девочка. Уж они и вырастить их сумеют и хорошо, очень хорошо воспитать. Сына выучат на инженера, а дочь будет врачом или учительницей. Именно такие столь обычные для всех бедных людей мечты бродили в голове у Йожи. Еще холостяком он воспринял как прописную истину общее убеждение, что многочисленное потомство — это нужда, но без одного-двух детей жизнь становится пустой и никчемной.
В ту пору и он не задумывался о том, кто же будет работать на заводе, если все воспитают своих детей «учеными» людьми.
По принципу, усвоенному Йожи еще в деревне, женщина должна быть в доме хозяйкой, а муж — зарабатывать на жизнь для всей семьи. В этом он полностью сходился с Ибойкой, с детских лет мечтавшей о собственной квартире и собственном хозяйстве.
Сошлись они и в другом (к удовольствию застенчивого Йожи, которому даже не пришлось об этом заикаться), а именно, что они не могут кормить на свой заработок дорогих родителей. Ибойка сама заявила об этом матери, предоставив ей разговор с отцом. Ведь и в самом деле, у них ничего еще нет и нужно экономить, чтобы обзавестись самым необходимым. Нет ни мебели, ни постельного белья, ни посуды, ни плиты, а пока они все это приобретут, пройдут годы, даже если оба будут работать. А здесь, у родителей, попробуй-ка что-нибудь сэкономить, когда милый папенька пропивает каждый заработанный филлер и на молодых падают все расходы по дому — питание, электричество, газ и топливо.
Так что никакой особенной храбрости от Йожи и не потребовалось. Ибойка высказала все это матери сама с бесцеремонностью, характерной для всех избалованных единственных детей, и глазом не сморгнула, когда отец надулся и стал ворчать. Теперь он уже не был ей страшен — у нее муж. Йожи парень сильный; если нужно, он сумеет ее защитить, заберет отсюда, и они начнут независимую жизнь.