Она бережет мужа и от любви. С женской нежностью отводит она попытки сближения, чтобы любовь, которой Яни благодарит ее за ее бесценную хлопотливость, не перешла в бурные объятия, ведь им нужно беречь его силы.
А вот что Яни чувствует к жене среди поглощающих его горестных мыслей — этого ему и не суметь выразить! «Милая моя пташка, дорогая моя перепелочка», — рвется у него из сердца, когда он видит ее хлопотливое проворство. Ибо сейчас, в туго повязанном сзади фартуке вязальщицы, с округлившимся станом Юльча и вправду очень походит на эту птицу с маленькой головкой и сложенными крыльями, бегающую по полосам пшеницы и свежей стерне.
Если б только он смог заглянуть в сердце и душу Юльчи! Он увидел бы, что его жене враги все, кто мучит ее мужа. Враги господа, которые послали его на войну, довели до ранения и лишили его свободы; враги офицеры и жандармы, которые увезли его, избивали и отняли у него силы; враги Шлезингеры, которым он за сноп пшеницы нажинает четырнадцать снопов, враг торговец, который обманывает его на базаре или в лавке; враг Балог Шете, который погоняет его, чтобы заслужить похвалу и подарки от помещика. До некоторой степени враги и другие люди, здоровые и выносливые, потому что дурни такие — этому вралю нескладному повинуются и готовы до смерти умучить друг друга работой, в том числе и Яноша. А еще, чувствует она, ее враги и те, кто ругается: зачем, дескать, пошел в красные солдаты, или те, кто готов оскорбить его: ты, мол, не справляешься с работой.
Такова пока что была ее «классовая борьба», но Яни она никогда об этом не говорила, потому что сама не думала об этом.
Пока жнут ближайшие к деревне полосы, мать Яноша варит «детям» обед и приносит еду на поле. Ибо это только родительская мечта, что, когда большинство детей покинет родное гнездо, с ними не будет уж столько хлопот. Смотрите-ка, теперь уже нагрянула забота не только о детях, но и о внуках. И вот две матери договариваются носить в поле еду своим двум горемыкам на пересменку — раз одна, раз другая, чтобы хоть как-то облегчить им жизнь, чтобы не сидели всю неделю на черством хлебе да на пустой лапше. И матушке Балог нельзя даже и пожаловаться на то, что у нее отрываются руки, когда она несет обед двум парам жнецов — ведь ее дочь Эсти с мужем тоже жнут здесь, только в другой артели, да, отрываются, потому что она не может переложить ношу из руки в руку: у нее заняты обе руки да еще узел на спине, а рядом ли, следом ли семенит маленькая девчушка, с ней сладу не было — пойду да пойду к матери и отцу, ведь отец обещал поймать ей на жнивье птичку. Нельзя жаловаться, хотя жаловаться и сладко и хочется, ведь для родной матери только и чести, что она все сделает для своих детей; нельзя жаловаться, потому что либо невестка, либо дочь обидится. «Да, у матушки не отрываются руки, когда она носит обед Эсти с мужем, она для них и на мельницу ходит делать помол, а как для нас, так даже эта малая ноша тянет», — скажет невестка. Так что матушка Балог молчит и жалуется лишь своей маленькой внучке: «Ах, моя букашечка, присядем маленечко, отрываются у меня рученьки». Ибо страх как уходит сила из рук и пальцев, когда их часами и километрами оттягивает книзу горшок или полный короб. Умны же были женщины древности, что носили полные сосуды на голове. Но горячую пищу на голове не понесешь, да к тому же те женщины носили один сосуд, а не два, как Эржи Надь Балог.
И когда за вереницей женщин, идущих по тропе к полю, Юльча и Яни завидят матушку Балог с крохотной девчушкой, которые плетутся в самом хвосте, — малютка уже очень устала, но бабушка не берет ее на руки, у нее нет третьей руки, сердца их настраиваются на веселый лад: ах, и дочурка пришла, так бы и съел тебя, ягодка, только б не занозила ножку.
Всю неделю, когда выпадает минута передышки, им приходит на ум: что душа-радость Бёжике, как она поживает там с бабушкой? Не шибко ли скучает по отцу с матерью?
А иной раз какая-то сумасшедшая тревога сжимает сердце Юльчи: ох, мне снился такой дурной сон, уж не стряслось ли чего с дочуркой? У матери столько дел, и ребенок Эсти тоже при ней, где ей уследить за обоими. Как бы не угодила в уличную канаву или в яму к свиньям. Тоже вот и Чако: эта старая дрянная свинья такая опасная, так и валит с ног, ах, как бы не укусила девчушку. Мне довелось слышать, как свинья сожрала младенца… Вот этак и у свояченицы Сабо сгинул ребенок в страду…
Так сетует Юльча Варга всю неделю, и уж так-то она радуется, увидя свою букашечку, семенящую рядом с бабкой.
К счастью, наступает время обеда, долго ждать не приходится, порядок тут прямо солдатский: женщины, приносящие еду, усаживаются в ряд на краю жнивья в стане, если есть деревья, то под ними, если нет, то прямо под палящим солнцем или у копен, еще почти не дающих тени — солнце стоит в зените, — и ждут, пока не закончат составлять снопы в копны.
Радостно возвращаться наконец в стан. Янош устал, очень устал — жатва не такое дело, чтобы можно было набраться сил по ходу работы, и матушка Балог смотрит на худое костлявое лицо Яни, в его глубоко запавшие усталые глаза, на его исхудавшее тело и тощие ребра с той же тревогой, что и Юльча Варга, и то же невыразимое беспокойство гложет ее сердце: господи, выдержит ли? Сгубили, сгубили красивого сильного парня, мою кровиночку, моего старшенького… И отвертывается, чтобы смахнуть набежавшую на глаза материнскую слезу.
К счастью, ни Яни, ни Юльча не замечают этого, они заняты умыванием и болтовней с девочкой, которая уже спрашивает:
— Отец, ты поймал мне птичку?
Отец не отвечает, не может: у него полон рот воды, но, вытираясь полотенцем, он загадочно улыбается и быстро сдергивает с котомки прикрывающее ее ветхое одеяло — где уж теперь его нарядный крестьянский кафтан? — шарит в котомке и достает птицу — красивую маленькую перепелку с гладкой головкой. Птица испуганно моргает крохотными глазками, вдруг попав из темноты на яркий солнечный свет. Вот она, моя крошка, посмотри: птичка, перепелка, я поймал ее для тебя.
И вправду, он поймал ее, хотя за ней пришлось побегать. Она вспорхнула у него из-под косы, за нею бросились вдесятером, но в конце концов она досталась Яни, ибо не может человек быть таким усталым и бессильным, чтобы не доставить маленькую радость своей дочурке, которую не видел три года с тех пор, как она родилась. Чего не сделает человек ради того, чтобы снискать любовь своих детей. Ведь в этой маленькой девочке он так и видит ее родную мать… Эти глаза, эти глаза, этот милый заостренный носик, темные брови, слегка приоткрытые губы, белоснежные зубы: вылитая мать, вылитая мать!
А девочка смотрит округлившимися глазками на быстро дышащую от страха птичку и хотела бы, да не смеет ее взять. Тогда отец берет крохотную ладошку и гладит ею птичку. Она не укусит, моя крошка, посмотри, какая она кроткая!
Да, это так, у Бёжике уже есть опыт, она знает, что всякого зверька надо остерегаться. Наседка так и налетает, когда с цыплятами, котенок царапается, воробышек щиплется, а вот маленькая перепелка молчит и только моргает: хорошая птичка, не клюется.
Тем временем матушка Балог развязала узел, выставила еду. Из узла появилась чистая рубаха, матушка Балог знает, как должен потеть ее бедный ослабший сын, ему мало одной рубахи на всю неделю, затем маленькая бутылочка водки. Должно быть, матушка Балог отдала за нее последние яйца, но это неважно, лишь бы сын как-нибудь выдержал жатву. Так уж повелось, бедняк на издольщине все равно что попавший в беду полководец: все можно отдать за победу, а там уж как-нибудь. Хлеба опять хватит на год, а если есть хлеб, с голоду не помрем.
Яблочный суп со сметаной и молодого цыпленка принесла им матушка Балог. Она и хотела бы сготовить мясной, ведь он лучше всего восстанавливает силы, да цыплята еще малы, не дают навара, а взять мяса в лавке нет денег. Но ничего, сойдет и такой — эти проклятые господа не только изуродовали тело Яни, но еще испортили ему и желудок. Для него тяжело это жесткое, волокнистое, толстокожее сало, которое выдает помещик. Вот и вчера ему было худо, похоже, расстройство желудка. Трудно сразу привыкнуть к застоявшейся, скверной воде пушты[4]. И трудно теперь, на жатве, осиливать каждый день по пять-шесть литров, ведь в лагере, сидя на скудном пайке, он выпивал от силы пол-литра воды за неделю. Добро бы еще просто воды, а сколько в ней было червей и микробов!
Худо бы пришлось тому, кто увидел бы через увеличительное стекло, сколько крохотных страшилищ — круглых, длинных, многолапых, шаровидных, плоских и звездообразных червей кишит в этом полулитре воды, которую они в несколько приемов вливали в свои истомившиеся желудки.
Потому-то и принесла матушка Балог бутылочку водки — она здесь вместо лекарства. Водка даст либо силы, либо ощущение силы. Живо разольется по жилам и уверит человека, что он опять при силах. Ну и маленечко растормошить «бастующий» желудок. Уже вчера прибегнул Яни к старинному лекарству рабов и крестьян-бедняков — репчатому луку, потому что больше он так бы не выдержал. После расстройства желудка у него начала кружиться голова. Тогда он взял большую луковицу, разрезал ее, посыпал солью и унял свой желудок. Ведь лук все равно что водка, он живо растворяется и расходится по всему телу. А если к нему подрезать еще и свинины, он унесет с собой и ее жир: от этого рождается сила. Хорошо, когда человек верит хотя бы в водку или в лук: душа придает телу силу и дальше выносить гонку. Так жили в старину святые — на травах, на ягодах, на саранче и воде. Только, разумеется, они не нажинали по двадцать — двадцать пять копен пшеницы за день.
Яни и Юльча готовятся к обеду, а матушка Балог спешит к Эсти с мужем, несет им еду. Она скоро возвращается и, пока Яни и Юльча едят, сидит рядом и смотрит на них, а также на девочку — та, хотя и дома отведала всего, и по дороге получила кусок солодовой лепешки, теперь снова жует. Сама матушка Варга поест дома. Она отказывается даже от остатков. «Припрячьте, сгодятся на полдник или на ужин», — говорит она, а глаза ее следят за Яни: есть ли у него аппетит. Если есть, тогда легче поверить, что он вновь наберется сил. Чего только не вынес ее бедный сын: и обморожение и ранение, и все-таки он каждый раз вставал на ноги.