Эта женская хитрость имела успех. Йожи изумленно глядел на жену и угрюмо спрашивал:
— Зачем ты занимала?
— Ах, просто у меня не было мелочи… А потом — чего она задается, подумаешь, какие-то несчастные двадцать форинтов!
— Ну, ладно, ты заняла, но почему же не вернула вовремя?
— Забыла.
— Не забывай! Долг прежде всего. Эта женщина ведь не из банка тебе дала, а из денег, которые ей нужны на жизнь.
— И ты за нее заступаешься? Хорош муж, нечего сказать. А когда она сама мне два месяца долг не отдавала или когда сломала мой утюг…
Тут начиналась обычная женская история, жалобы сыпались градом, и Йожи предпочитал окончить разговор. Но теперь он уже стал задумываться: оказывается, у Ибойки есть секреты, долги, а может, и другие делишки, о которых он и не подозревает.
Однажды, не успел он переступить порог квартиры, как явилась другая соседка, Салоки, — муж ее был товарищем Йожи по работе и напарником в соревновании, — и потребовала вернуть мясорубку, которую Ибойка уже несколько дней, как взяла у нее, чтобы провернуть мясо на котлеты или голубцы. Ибойка залилась краской — у мясорубки испортился зажимной винт, и она сунула ее, немытую, в кухонный шкаф, чтобы показать Йожи, но потом забыла, и остатки мяса в ней теперь, наверно, протухли.
— Ах, Жофика, подожди минутку! Я не успела ее вымыть, кипятка под рукой не оказалось, а дел куча, сама знаешь, — начала она оправдываться на обычный женский лад.
— Уж ладно, сама вымою, — отвечала Салоки, сдерживая гнев, — мне ждать некогда, у меня ужин еще не готов. Хочу голубцы сделать.
Но Ибойка все же сполоснула наспех мясорубку чуть теплой водой и с замиранием сердца передала ее соседке. Салоки, не глядя, схватила и убежала. А Йожи взглянул на Ибойку из-под густых бровей так укоризненно, что она повернулась к нему спиной. Он уже раздумывал о том, как бы поосторожнее сказать Ибойке, что ему не по душе такие сцены, чтобы она не слишком обиделась и рассердилась, как вдруг дверь резко распахнулась и на пороге опять появилась Салоки.
— Ну и ну, хорошенькое дело! Удружили вы мне, Ибойка, нечего сказать, — зашипела она, едва сдерживаясь в присутствии Йожи. — Мясорубка-то сломана! Вот полюбуйтесь, винт не держит, рукоятка не прижимается…
Ибойка прикинулась, будто и знать ничего не знает о случившемся, и, сделав большие глаза, точно видит ее впервые, взяла испорченную мясорубку в руки.
Йожи вся эта история была до крайности неприятна; он примирительно сказал соседке:
— А ну-ка, товарищ, дайте я взгляну, что там за беда приключилась. Может, я сумею сейчас же починить.
И, конечно, починил. У Йожи, как у всякого дельного мастерового, имелись дома небольшие тиски, набор напильников, и он за несколько минут наладил мясорубку. Просто глупые пальцы Ибойки косо вставили винт, а грубый нажим гайки сорвал два-три витка резьбы.
Рассерженная Салоки не стала дожидаться и, громко топая по лестнице, направилась домой, ворча себе под нос, что вот, мол, давай после этого свои вещи людям…
Исправив мясорубку, Йожи сам отнес ее хозяйке и, извинившись, сказал:
— Знал бы я раньше, товарищ Салоки, давно бы исправил.
— Вы-то, может, и исправили бы, зато женушка ваша, сударыня эта, целую неделю ее немытую в шкафу мариновала! Вот, полюбуйтесь, провоняла вся. Что мне теперь делать? Ведь ее целый день надо парить и кипятить, если я не хочу отравить собственного мужа! Вы бы, товарищ Майорош, лучше научили свою барыньку отдавать чужие вещи!
Йожи весь горел от стыда, но, вернувшись домой, только и сказал Ибойке:
— Чтоб этого больше не было! Купи себе мясорубку, дьявол бы ее взял…
Йожи не слишком баловал жену развлечениями и редко водил ее куда-нибудь — и не только потому, что был загружен работой, множеством забот и от природы был домоседом. На первых порах, когда Ибойка донимала мужа, что ей, мол, скучно с утра до ночи заниматься хозяйством, она не кухарка и не нянька, чтобы все время возиться с ребенком, Йожи соглашался с ней, шел навстречу ее женским прихотям. Они бывали на заводских вечерах, ходили и в город, посещали кино и театр, а по воскресеньям отправлялись на пляж, если вода была теплая, либо за город, заглядывали в ресторанчики или в пивные павильоны.
Однако эти попытки совместных развлечений то и дело сопровождались неприятностями. Ибойка и раньше так вела себя в общественных местах — в кино, на прогулках, в кафе-закусочных и даже в трамвае и автобусе, что Йожи, хоть и был влюблен по уши, испытывал неловкость. Когда в темном зале кино Ибойка льнула к нему и целовала в губы, вначале это было очень приятно, но вместе с тем у него появлялось опасение: ох, а вдруг увидят соседи! Мало того, что это неприлично, — мы им мешаем; если у них есть хоть капля скромности, они, бедняги, с удовольствием бы отвернулись, но деваться-то некуда. Йожи совсем не против нежности, но с него довольно и того, что ее пальцы лежат в его ладони, а колено касается его колена. Ведь теплым пожатием руки можно передать все, что человек чувствует, притом незаметно, не привлекая к себе внимания.
Но особенно неловко было Йожи, если охота целоваться нападала на Ибойку, когда они ехали на экскурсию или ожидали автобуса, и она делала это открыто, на глазах у всех. Он не мог преодолеть выработавшегося у него еще в раннем детстве инстинкта, который требовал что-то скрывать от посторонних глаз, в том числе и поцелуи. Ему становилось не по себе, когда, взглянув на окружающих, он видел, что они и без того нервничают, раздосадованные долгим ожиданием автобуса. Он думал: «Ну вот, а тут еще мы раздражаем и злим их. До чего же это глупо, бестактно и бесстыдно!»
В деревне парни и девушки тоже, бывало, целовались — вечером у калитки, за околицей в лесочке, на танцах и свадьбах, — и целовались ничуть не меньше, но всегда в темноте. Правда, на долю Йожи этих поцелуев досталось немного. Настоящий вкус к любовным забавам приобретается в годы юности, а Йожи в этом возрасте был учеником кузнеца, всегда в саже и копоти, потом — молодым подручным, — в вечерние часы, в самое золотое для любви время, стучал молотом по наковальне господина Синчака. И ему уж никогда не наверстать упущенного в ту пору — теперь он для этого чересчур степенный человек. А Ибойке ничего не стоило прямо на улице или на прогулке за городом на глазах у всех обнять его за шею и поцеловать — и не просто чмокнуть разок мимоходом, как при встрече или при вспышке нежности, а долгим, жадным поцелуем любовницы.
В первые месяцы их любви Йожи — хотя ему всякий раз бывало немного стыдно — отвечал ей тем же, правда, менее пылко; но позже, когда уже «омедведился», он начал легонько отстраняться от этих нежностей, оставляя их без ответа. Став же известным стахановцем, он тем более должен был думать, как бы не попасть в глупое или смешное положение. Как знать, кто на тебя смотрит в эту минуту? Ведь для трудового человека, и крестьянина и рабочего, всегда смешон мужчина, который, проживя несколько лет с женой, все еще не может от нее «отлипнуть» и лижется, как мальчишка.
Но до сих пор выходило, что не он отучал Ибойку от этих, по его мнению, неприличных привычек, а Ибойка старалась привить ему свои замашки.
Йожи никогда не страдал пошлой базарной развязностью, но если, возвращаясь с прогулки из лесу, им с Ибойкой приходилось долго дожидаться автобуса или трамвая в общей очереди, если пиво в ресторанчике оказывалось теплым или со стороны гор Яношхедь и Сеченихедь наползали грозовые тучи, — ему казалось вполне естественным сказать случайному соседу, пусть даже незнакомому: «Эх, если трамвай не подоспеет, промокнем до нитки», или: «Ну, от этого пива горло не заболит», или еще что-нибудь в этом роде. Нередко сосед откликался и охотно отвечал, но попадались и такие субъекты — обычно из холодных, надутых, бывших «благородных господ» или, что еще хуже, из тех, что корчат из себя господ, — которые молча меряли Йожи взглядом, словно говоря: «Это что еще за фамильярность? Где это мы вместе свиней пасли?»
В таких случаях Ибойка шепотом поучала мужа:
— Не заговаривай с посторонними.
— Почему же?
— Неприлично.
— Неприлично, неприлично… И что это за барская дурь? Ведь не откушу же я ему нос.
Йожи очень хотелось добавить: «А обниматься, кусаться и слюнявить друг друга при посторонних — это прилично?» Но он удерживался — ведь еще в кузнице да и на заводе, где бывало много мелких неприятностей, он свыкся с мыслью, что не стоит спорить из-за каждого пустяка, все обернется к лучшему, и, глядишь, из кривой железяки выйдет добрая прямая ось.
Да, из кривой железяки легко выковать хорошую ось, но из Ибойки сделать хорошую жену, как этого хотелось Йожи, куда труднее! В их семейной жизни случалось все больше досадных и мучительных неожиданностей, которые историки называют fait accompli — свершившийся факт.
Однажды вечером Йожи дольше обычного задержался на заводе и, придя домой, застал Ибойку уже в постели, наспех, кое-как разобранной. Эвика сидела на полу и хныкала: «Мама, мамуся, я кушать хочу!..»
Предчувствуя недоброе, Йожи подошел к кровати, чтобы, как обычно, поцеловать жену в лоб.
— Ибойка, ты спишь? Что с тобой? Ты нездорова? — с тревогой спросил он и зажег свет над кроватью.
Ибойка сперва не ответила, но, когда Йожи осторожно повернул ее голову к себе, у нее вырвалось сдавленное рыдание. Йожи был ошеломлен, ему уже чудилось что-то очень скверное, но, не понимая, в чем дело, он лишь повторял взволнованным шепотом: «Ибойка, милая, что с тобой? Скажи, что случилось?»
Ибойка горько рыдала. Лицо у нее было мертвенно бледное, и, как Йожи ни допытывался, он не мог добиться от нее объяснений.
Наконец Йожи откинул одеяло и весь похолодел от ужаса. Неужели это?.. Да, Ибойка вся в крови, она не в силах пошевельнуться, вот почему девочка напрасно зовет мать!
— Боже мой, что с тобой?! Что ты сделала?.. «Скорую помощь», скорей!.. — Йожи бросился в переднюю — им уже поставили телефон.