Тут Ибойка впервые отозвалась:
— Нет, нет, Йожи, нельзя. О боже мой!.. Вызови того доктора.
Йожи повиновался, ему было все ясно — и опасность, и совершенное преступление, — но он дрожал при мысли, что Ибойка может умереть, истечь кровью у него на глазах.
— Кто этот врач, как фамилия, где живет? Говори скорей! Если с тобой что-нибудь случится, своими руками его задушу!
Страх смерти, боязнь ответственности и скандала привели Ибойку в себя. Она сказала фамилию, адрес врача и номер его телефона, — он написал все это сам. Доктор говорил, что если ей будет плохо, пусть она позвонит, и он сейчас же приедет… Только Йожи задержался, а сама она не могла встать с кровати: хлынувшая кровь так со ужаснула, что она боялась пошевельнуться…
Страх, гнев, отчаяние бушевали в душе Йожи, но он не потерял головы. Ответа за этот грех, за это преступление он потребует потом, а сейчас прежде всего надо было спасать Ибойку.
Через четверть часа явился врач, доктор Феньвеш, Открывая ему дверь, Йожи весь дрожал от кипевшей в нем ненависти, но, пока доктор занимался Ибойкой, он не проронил ни слова. Взяв на руки дочку, ушел с ней на кухню и стал подогревать для нее молоко. Ему нужно было отвлечься, чем-то себя занять. В отчаянии и ярости ему хотелось кричать, вопить, бить и крушить все вокруг.
К счастью, беда была не так велика, как это казалось Йожи и Ибойке. Доктор Феньвеш был стреляный воробей, мастер своего «дела» и прекрасно знал, что предпринять. Через несколько недель Ибойка поднялась на ноги, правда, сильно побледневшая и похудевшая, — потеряла много крови.
А Йожи так и горел от стыда, когда кто-нибудь из знакомых спрашивал: «А где ваша красавица жена? Что-то давно ее не видно!» Трудно было лгать, говорить, что она больна. Ведь Ибойка не из тех женщин, которые часто хворают. Сказать, что у нее воспаление легких или язва желудка, — все равно не поверят. Только посмеются за спиной: «Э-э, видно, молодой женщине надоело пеленки стирать или, может, бережет фигуру?» Разве может кому-либо прийти в голову, что им не на что содержать второго ребенка!
Однако своего гнева и досады на Ибойку Йожи еще долгое время не мог излить. Врач, опытный истребитель жизней, отлично понимал душевное состояние таких вот «первобытных» мужей, как Йожи, и сдерживал их ярость, говоря, что они должны щадить своих жен, так как всякая ссора, волнение или даже упрек могут стоить им жизни.
Что именно налгала Ибойка врачу, то ли, что у нее нет мужа, или что ее Йожи такой безобидный добряк, которого нечего опасаться, — Йожи так никогда и не узнал. И врач и Ибойка — разумеется, по его наущению заявили Йожи, что все было сделано только ради спасения жизни Ибойки: она, мол, упала на лестнице, и несчастье произошло раньше, чем появился врач. Это, конечно, ложь, всякому ясно, даже Йожи. Он, правда, смолчал, не сказал ни одного обидного слова, но если молчание может что-то выражать, то она сама должна была почувствовать, какая безмерная горечь, гнев и обида легли на сердце ее мужа.
Ведь Ибойка еще не знала, не знал и сам Йожи, но чувствовал уже, что вместе с неродившимся ребенком погибло и еще что-то.
Однако врачу Йожи кое-что высказал на прощанье.
— Запомните, господни доктор, — мрачно проговорил он в передней. — Если моя жена останется калекой и будет болеть всю жизнь, как это случается с другими женщинами, сам господь бог не спасет вас, сударь, вот от этих рук. И зарубите себе на носу — если вы еще когда-нибудь до нее дотронетесь, я передам вас в руки правосудия. И не куда-нибудь, а в рабочий трибунал. А то ведь господа судьи своего брата, уж конечно, не выдадут.
Разговор с Ибойкой он откладывал с недели на неделю и только терзал себя. Почему она это сделала? Почему? Неужели ей не хотелось, чтобы у них был сынишка? Или им нечего есть? Неправда, его заработка хватило бы на полдюжины детей! Боялась родов? Неправда, ведь у нее даже первые роды прошли благополучно. Здорова, как лошадь, даже не заметно, что родила.
Значит, жалеет фигуру, жалеет свою красоту? Неужели она думает, что если у нее больше не будет детей, то время остановится? Глупо! Время накладывает морщины на лица и тех женщин, которые никогда не кормили грудью, никогда не тревожились за своего ребенка. Вот мать моя — она хоть и старуха и лицо у нее все в морщинах, а ведь как дорога мне и всем своим детям и внукам! Или, может, Ибойка хочет быть красивой еще для кого-нибудь, кроме меня? Но для кого? Для всех? Кого она хочет еще пленить? В городе полно юных, красивых девушек, станут ли молодые мужчины обращать внимание на женщину, уже имевшую ребенка?
Но ведь все ее старания сохранить фигуру тоже напрасны! Если талия не округляется в ожидании ребенка, то заплывает жиром, как это бывает у нерожавших женщин. Ведь бесплодные женщины либо высыхают, как кукурузный стебель, от недостатка здоровья, либо расплываются, словно квашня, от его избытка. Неужели Ибойка так глупа, что даже этого не знает? Глупа, глупа! Но я сам в этом виноват. Ведь я ни разу с ней не поговорил, не объяснил, все чего-то стеснялся…
Йожи своим простым мужским умом не мог найти выхода. Когда он уставал от этих мыслей, его начинали мучить другие: ведь это, по существу говоря, убийство, — что же скажет об этом партия? И хотя он не знал ни взглядов церкви, ни точки зрения науки на этот счет, Йожи не мог подавить в себе смутного ощущения, что это все-таки что-то вроде убийства. Ведь то маленькое существо могло и должно было стать человеком, настоящим, большим человеком, но не станет им никогда. Пусть ему твердит врач, Ибойка, кто угодно, что вместо него родится другой. Но ведь это уже другой, не тот безыменный крошка! Никто не может родиться за другого, а только сам за себя. Боже мой! Ведь это была маленькая живая душа, и вот ее убили. Кто бы это мог быть — мальчик или девочка?
И перед мысленным взором Йожи вставала маленькая детская головка, похожая на головки славных малышей, которых он столько раз встречал на сельской улице и здесь, в городе.
А Ибойка не знала, даже женское чутье не подсказало ей, что душе Йожи и его любви нанесена рана гораздо более глубокая и болезненная, чем все, что перенесла она.
9
А будни между тем тянулись своим чередом. Ибойка уже не казалась Йожи, как прежде, красивой белокурой молодкой; он все чаще ловил себя на том, что для него эта суетящаяся по комнатам женщина — совершенно посторонний человек, и к тому же не очень-то хороший. Если бы только Йожи мог полюбить ее как мать семейства и хозяйку дома! Тогда он не цеплялся бы за мелкие разногласия — ведь Йожи не из тех мужей, что изводят ближнего и способны презирать свою жену, мать своего ребенка, из-за самых обычных человеческих недостатков. Он и сам не считал себя безупречным — в партии много говорилось о критике и самокритике. Да разве он не простил бы Ибойке, если бы речь шла о мелочах?!
Но ведь Ибойка не друг, не товарищ, даже не коллега по работе. Это просто женщина, в которую он был раньше влюблен; после отрезвления разве что святой сохранил бы к ней добрые чувства. Все те мелкие привычки и свойства, которые бывают милы и очаровательны, пока двое любят друг друга, становятся неприятны и прямо невыносимы, если любовь ушла, не превратившись в супружескую привязанность. Трудно жить тому, кто болезненно нетерпим к таким повседневным недостаткам, как неряшливость или жадность в еде, чавканье, отрыжка, храп, ко всяким ужимкам и гримасам — словом, ко всем этим мелким странностям, свойственным человеку-животному. Но что поделаешь с этим? Здесь может помочь только житейская мудрость и любовь к ближнему, но как быть человеку, которого не наделила этими качествами ни природа, ни воспитание? А тем более тому, кто не приобрел ни набожного смирения, ни заменяющую его малую толику лицемерия, необходимого, чтобы скрывать свою неприязнь. Во всяком случае такая супружеская мудрость постигается человеком не на тридцатом году жизни.
Той тайны, которую открывает знание близкого человека, когда по взгляду или жесту угадываются мысли и чувства, когда улыбка, взгляд может сказать больше, чем десяток слов, — этой тайны им никогда не познать: в ту пору, когда это им было нужнее всего, они уже остыли друг к другу.
Впрочем, взаимная чуткость и умение понимать без слов существует и между ними, но то уже не провода тока любви, а оружие ненависти, которое служит дьяволу. Каким милым казалось когда-то Йожи посапывание Ибойки во сне! Со временем, когда она располнела, оно стало громче, чем у небесных ангелов или земных младенцев, а теперь сделалось ему так противно, что он рад бы вовсе его не слышать. То, что казалось когда-то милым посапыванием, теперь звучало ненавистным храпом.
У Ибойки была еще привычка стонать и разговаривать во сне, отрывочно и бессвязно: «Ой, поставь, поставь скорее… уронишь», — бормотала она. «Что, дорогая?» — спрашивал, бывало, Йожи, целуя ее безотчетно шевелившиеся губы, если он еще не ложился или просыпался от ее стона. И ему так нравилось слушать ответ проснувшейся Ибойки, которая часто даже не знала, о чем говорила во сне, — о дочери или о горячем блюде, так как и то и другое нередко бывало в руках у Йожи.
Теперь и это раздражало Йожи. Проснувшись, он часами не мог заснуть, размышляя, сколько огорчений и невзгод принесла ему эта женщина, которая лежит с ним рядом, стонет и бормочет невесть что.
Йожи не приходило в голову, что Ибойка испытывает подобную же неприязнь к его тяжелому, как кузнечные мехи, пыхтению во сне. К счастью, он не храпит, а просто тяжело дышит — ведь у людей, занимающихся тяжелым физическим трудом, легкие требуют много воздуха, потому они и работают с полуоткрытым ртом, да и во сне дышат сильно и трудно.
На первых порах Ибойка не обращала на это внимания, да и дышалось Йожи тогда не так тяжело, а главное, они были в расцвете любви и спали, как наигравшиеся дети. Но теперь это пыхтение бесило Ибойку — она больше не любила мужа. Если бы бедный стыдливый Йожи об этом узнал, он наверняка никогда бы не позволил себе лечь рядом с Ибойкой!