Когда на душе у него накипала горечь и досада, Йожи — разумеется, после долгих колебаний и откладываний — твердо решал высказать Ибойке всю правду, тихо, спокойно, по-любовному. Не может быть, чтобы она не поняла, ведь все это ясно как день.
Но разговора по душам не получалось, напрасно Йожи его заводил. Йожи хотелось выяснить все откровенно, объясниться до конца и наладить жизнь, но для Ибойки такие «беседы» были лишь поводом испытать свои актерские способности. «Провести мужа» — вот цель всех «признаний» Ибойки. Поэтому говорила она не то, что думала, а лишь то, что, по ее мнению, могло выбить Йожи из седла. Если же разговор начинался, когда у нее было плохое настроение, то в каждом, даже добром, слове Ибойке мерещилось нападение, и она немедленно переходила в контратаку; она кричала, что Йожи совсем ее забросил, не интересуется ее жизнью, что она раба в этой мерзкой квартире, что он замуровал ее здесь на месяцы, годы, на всю жизнь, что это невыносимо и она сделает над собой что-нибудь невероятное.
Тут уж напрасны разумные доводы, заранее продуманные и подготовленные Йожи: Ибойка тотчас уводила разговор в ложное русло. Тогда оба они срывались, начинали нервничать, настороженно всматривались друг в друга («Опять не угодил, опять дуется, как мышь на крупу») — и размолвки затягивались на недели, отчего оба словно заболевали; Йожи целыми днями молчал — слова из него не выдавишь, а Ибойка злобно шипела или в разговоре с дочкой подпускала отцу ядовитые шпильки.
Но хуже всего, если Йожи умышленно или нечаянно, в минуту раздражения упомянет о своих домашних, особенно о матери, поставив в пример ее умение беречь деньги, побольше работать и поменьше спать, быть с детьми строгой, но справедливой.
— Ты мне своей матерью в глаза не тычь! Чтоб вы провалились, мужичье! — истерически вопит Ибойка — для нее нет ничего оскорбительнее слова «мужик». И тут возможно лишь одно из двух — либо ударить, либо бежать из дому, чтобы этого не произошло.
Некоторые мужчины в таких случаях ищут спасения в трактире. А Йожи, поколесив по улицам, отсиживался в соседней рощице, а то шел в парткабинет или в заводскую читальню.
10
Так проходил год за годом, Эвика подросла, и Ибойка, чтобы развязать себе руки, отдала ее в детский сад. Теперь она вполне могла бы снова поступить на службу — сил у нее было хоть отбавляй, да и место находилось, — но ей не слишком-то хотелось работать. А Йожи, видя отношение Ибойки, не мог, стеснялся затрагивать эту тему. Его старый принцип «разве я не могу прокормить свою жену?» все еще гнездился где-то в глубине души; правда, теперь он думал уже иначе, соглашаясь с мнением партии (пусть не выраженным в прямом решении), но все еще не решался сказать об этом Ибойке. Ведь до сих пор он говорил ей другое, с какой же стати менять устои семейной жизни теперь, когда он зарабатывает больше, гораздо больше, чем в первый год их совместной жизни? Что ответил бы он жене, задай она такой вопрос? Таково, мол, мнение партии? Но что услыхал бы в ответ? Она подняла бы его на смех да еще стала бы издеваться над партией: «А, вот как? Почему же тогда не работает жена товарища Козара, вашего парторга, и товарища Маутнера, начальника цеха, и товарища Кеменеши, директора завода? Почему они-то не идут работать?» Что он мог бы ей возразить?
С обычной своей нерешительностью и бессознательным желанием обойти щекотливые вопросы Йожи не стал объясняться и по этому поводу. Ведь хотя перед получкой они всякий раз прогорали дотла, а Ибойка порой оказывалась по уши в долгах, но его заработок стахановца и довольно частые неожиданные премии (на которые, впрочем, Ибойка настолько рассчитывала, что постоянно выходила из бюджета) позволяли им жить довольно сносно. Правда, житейских неурядиц было больше, чем можно было ожидать, а женских жалоб больше, чем на то имелось оснований, но все же Майороши не были так стеснены, чтобы приходилось настаивать на поступлении Ибойки в какое-нибудь учреждение.
Однако, как всегда бывает с бездумными и безвкусными людьми, чрезмерная свобода и деньги, которых теперь было больше, чем требовалось для удовлетворения духовных запросов Ибойки, шли ей только во вред. Одна во всей квартире, она часто скучала, скучала до одури, так как нигде, ни в их доме, ни в партийной организации, ни в женском союзе не нашла себе подруги — со всеми молодыми женщинами она была в натянутых отношениях, а то и прямо на ножах. Что же касалось более пожилых соседок, то это были люди другого мира: жены рабочих, они прожили тяжелую жизнь и, по понятиям Ибойки, вообще были «не женщины» — она не находила с ними ничего общего, они были ей чужды. Поэтому Ибойка искала развлечений, как умела. Нередко она гуляла по городу одна или со случайными приятельницами, разглядывала витрины, забегала в кондитерскую или в кафе. Случалось даже, ходила одна в кино, если Йожи работал в вечерней смене и не мог ее сопровождать.
Вот почему Йожи лишь через несколько месяцев заметил, что у Ибойки «кто-то есть», из подруг, разумеется. Она стала еще больше пренебрегать хозяйством, забывала менять постельное белье, девочка сплошь и рядом ходила неумытой, обеды и ужины становились все хуже и безвкусней, а их уютная квартирка неприметно превращалась в запущенную, грязную, скверно пахнущую берлогу. Появились какие-то чужие запахи, и — по каким причинам, Йожи не понимал — она становилась все меньше похожа на семейный очаг.
Иной раз, придя домой после утренней смены, Йожи заставал жену лежащей на диване в утреннем халате, непричесанную, со всклокоченными волосами. Она жаловалась на «мигрень» и на то, что ужасно плохо себя чувствует.
Даже теперь, когда дочка уже выросла и с ней хлопот было куда меньше, кровать нередко так и оставалась неубранной, хотя Ибойка прекрасно знала, что Йожи этого не любит. Бывало и так, что она не удосуживалась даже сварить обед, заменяла его чем-нибудь холодным и на скорую руку кипятила чай. При этом она оправдывалась плохим самочувствием — не было, дескать, сил готовить, да и «в этом гадком» государственном магазине пусто, ни мяса, ни овощей (о том, что она вышла из дома слишком поздно, Ибойка, конечно, умалчивала). «А на рынке тоже одна дрянь, — продолжала она оправдываться, — салат вялый, капуста гнилая, кабачки прелые, огурцы горькие… Чтоб черт побрал эти новые порядки, если так пойдет дальше, все с голоду передохнем…» — и так далее, в том же духе. Верная своей всегдашней тактике, Ибойка начинала с атаки, так что Йожи даже не удавалось ничего возразить, и он молча съедал то, что ему было подано. Что делать, если ему и слушать-то стыдно, как кто-нибудь без зазрения совести лжет другому в глаза! Не хватает у него мужества окатить Ибойку ледяным душем: «И все-то ты врешь, голубушка. Провалялась в постели или по городу слонялась, вот ничего и не успела».
Конечно, беда не так уж велика, мир от этого не рухнет, Йожи приходилось и похуже. И все-таки обидно. Ведь сколько раз он спокойно, ласково, с искренностью любящего мужа говорил ей, что потому и не питается в заводской столовой, чтобы отдать должное стряпне своей жены, что ему очень важна горячая еда, что он привык к этому еще в родительском доме, когда отца, проработавшего весь день без горячей пищи, мать всегда встречала обедом, и даже у Синчаков после тяжелой работы его всегда ждала на столе горячая ода.
Как-то раз Йожи вернулся после вечерней смены в одиннадцатом часу, Ибойка еще не спала. Ужина на столе не было и в помине, зато у нее сидели две приятельницы. Кто они — замужние ли женщины или девицы, Йожи не мог определить. Комнату наполнял сладковатый, терпкий запах черного кофе, чая, ликера и дамских сигарет, на столе перед диваном были рассыпаны карты. Гостьи давно уже собирались уходить, но Ибойка их не отпускала — пусть Йожи познакомится с ее приятельницами! Ее слегка мучила совесть: ведь она давно уже склоняла мужу на все лады их имена — Илика, Чепика, то да се, а Йожи еще их не видел. Кроме того, ей хотелось показать своим знакомым, что она ничуть не боится мужа. Когда раздался звонок, обе гостьи из бессознательного чувства приличия, — увы, его оставалось не так уж много! — хотели было убрать карты, чтобы вернувшийся Йожи ничего не заметил.
— Что вы, зачем? Продолжайте, милочки, продолжайте! — воскликнула Ибойка и не позволила им прекратить игру. Пусть они видят, какой у нее душка-муж: не только красивый, представительный мужчина, но и милый, добрый человек.
Несмотря на растущую холодность, в их интимной жизни пока еще не было разлада, ибо Йожи следовал извечному мужскому правилу: «Терпенье, друг, терпенье». Ибойке, правда, не хватало требуемой этим правилом покорности и безропотности, но, хотя душевная опустошенность и скука гнали ее на поиски кого-нибудь, чтобы заполнить эту пустоту, она искала этого «кого-то» среди женщин, а не среди мужчин. Да и переверни она вверх дном весь Будапешт, лучшего мужчины, чем Йожи, ей все равно не найти. Но именно поэтому ей непременно хотелось, чтобы Йожи познакомился с ее ближайшей приятельницей Иликой, а потом с ближайшей приятельницей этой приятельницы — Чепикой, а потом с… Цепь эта была поистине бесконечна, хотя временами в ней случались и разрывы, сыпались искры коротких замыканий — ссор, когда та или иная из этих милых дам вдруг оказывалась противной, завистливой мегерой. Причина зависти — красота Ибойки, но в остальное время, ах, все они прелесть какие забавные, и с ними так весело!
Застав у жены таких подозрительных гостей, Йожи был далеко не в восторге, но волей-неволей пришлось сделать приятное лицо. Не может же он в самом деле выгнать их на улицу, да и Ибойка так одинока, ей нужна какая-то компания.
А Ибойка, движимая инстинктом, который безотказно работает даже у самых глупых женщин, старалась создать непринужденное настроение.
— Устал, дорогуля? (С тех пор, как в ней угасла любовь, она разговаривает с мужем именно таким приторным языком, по крайней море при посторонних.) — И, склонившись над Йожи, который уселся на стул, она поцеловала его в лоб. — Ах, до смерти замучили моего бедняжку! Ведь он такой глупенький, что ни взвалят, все везет. Новый рекорд нужен, иначе отстанем от фабрики «Вереш чиллаг»? Ничего, поставит Майорош! Новая норма? Ничего, покажет Майорош… Обмен опытом?.. Давайте сюда Майороша… Всю кровь из него высосут эти пиявки…