Еще в ту пору, когда они были помолвлены и в первые месяцы после свадьбы, Йожи, как хороший муж, истинный друг своей жены и хороший коммунист, заботился о ее воспитании и нередко рассказывал Ибойке о заводских делах, о препятствиях на пути стахановского движения, о своих опытах и начинаниях. Тогда ему было очень неприятно и обидно, что все это ничуть не интересовало Ибойку. А теперь она использует то, что случайно застряло в памяти, на такие вот штучки!
Но высказать свое неудовольствие в присутствии этих посторонних женщин он не мог. Ведь Йожи к чему-то обязывают его имя и честь! А то еще будут потом говорить: «Смотрите, каков ваш Майорош, что за неотесанный мужик, как он кичится своим званием стахановца! А на самом деле, может, из него «сделали» стахановца — ведь бывает же так иногда: подвернулся подходящий человечек, вот его и накачали, пусть, мол, других рабочих за собой тянет». Немало таких шепотков ходило по городу да и по заводу. Только те, кто трудился бок о бок с Йожи в одном цеху, видели и знали, что он и в самом деле многое умеет, многое может и хорошо работает.
Но напрасно старался он казаться любезным: ведь Йожи — новичок в «обществе» и не умеет так искусно лицемерить, чтобы создать атмосферу непринужденности. Однако отпустить сейчас этих дамочек тоже нельзя, хотя они и собираются уходить. Это выглядело бы так, будто он выставил их за дверь. Нет, если уж пришли, то пусть еще посидят, побеседуют, а потом идут себе с миром, унося приятные воспоминания. Они, собственно, только для того и остались, чтобы посмотреть на мужа Ибики — «этого душечку» — и познакомиться наконец со знаменитым Майорошем (какая, однако, мужицкая фамилия). Ах, это так любопытно и такая интересная тема для болтовни в других компаниях, куда они вхожи!
Ибойка тоже упрашивала гостей: «Ну, побудьте еще, милочки, я только подогрею ужин для моего Йожи и сейчас же приду. Посидим все вместе. Ведь он, бедняжка, так редко бывает в обществе, только и возится с директорами, инженерами да партийными секретарями».
Йожи мобилизовал всю свою галантность — ее было у него не слишком много:
— Что ж, побудьте, пожалуйста, посидите у нас хоть немного, еще успеете домой, ночь длинная…
— Нам-то что, мы можем и попозже встать, но вот как вам, товарищ Майорош?.. — защебетала Илика, чтобы как-нибудь завязать разговор.
— Ничего, я ведь теперь в вечерней смене, — отвечал Йожи. Тут два попугая затараторили наперебой, засыпая его вопросами, так что Йожи едва успевал отвечать; наконец пришла из кухни Ибойка, позвала его ужинать, и он ушел в соседнюю комнату.
И хорошо еще, что ему приходилось только отвечать. Ведь Йожи даже не знал, как ему к ним обращаться. Как их назовешь? Илика, Чепика? Это в его устах звучало бы смешно. Товарищ? Тоже нельзя. Тогда «милостивая государыня» или «мадам»? Пожалуй, именно так следует называть этих незнакомых дам, но он не знает толком, дамы ли они или девицы. Да и совестно ему было бы перед партией и товарищем Бенчиком, что он все еще не избавился от деревенского раболепия перед господами и продолжает величать их «милостивыми», хотя титулы давным-давно отменены.
В деревне это вопрос не трудный — там ведь все одинаковы: тетушка Эржи или тетка Шари, иногда просто соседка, а если помоложе, то и вовсе: «Эй ты, Юльча, Жужи!..» В крайнем случае можно и по фамилии назвать. Но тут вся эта деревенская наука ничего не стоит, а потому Йожи предпочитал молчать, даже если эти «дамы» сочтут его тупицей.
Между тем, посматривая то на одну, то на другую собеседницу, Йожи волей-неволей разглядел их более подробно. Обе с виду были довольно моложавы, хотя, должно быть, старше Ибойки. Илика — худая, высокая, длинноногая блондинка, из тех, про которых в деревне говорят «ноги из подмышек растут». Девушка она или замужняя, трудно сказать. Пожалуй, замужняя, хотя, если у нее есть муж, что ей нужно в такой поздний час в чужой квартире?
Вторая, Чепика — шатенка или, вернее, неопределенной масти, — ростом была пониже и, что называется, женщина в теле, ее высоко подтянутые груди под плотно облегающей шерстяной кофточкой воинственно торчали вперед — «точь-в-точь две мортиры из женского арсенала» — сразу же мелькнуло в голове у Йожи, бывшего артиллериста. Чепика была смешлива до крайности, на все отвечала хохотом, да таким, что в окнах стекла дрожали. Девица она или женщина, тоже установить невозможно. Если девицей называть невинную девушку, то едва ли. Этому противоречил и раздавшийся таз, и широкие бедра, выпирающие из тесного стульчика, на которых расположились картежницы вокруг стола. Кресла для азартных игроков — вещь неподходящая. Ведь в них уходишь чуть не с головой, а низкими столиками, пуфами и мебелью на разные случаи жизни Майороши еще не обзавелись, покамест на это нет денег.
Конечно, обе гостьи были, как говорится, «в полной форме» — намазаны, накрашены и прочее. Надо же показать свою «индивидуальность»! Волосы — настоящие или нет, кто их знает — у Илики, у худощавой, отливают золотом и падают на шею длинными локонами. У Чепики они, пожалуй, естественного каштанового цвета, но образуют на голове что-то вроде круглой деревенской корзинки, сплошь в мелких завитушках, как у негра. Должно быть, она считала — да и слышала от других, — что такая прическа ей к лицу. Губы у обеих накрашены, но как-то небрежно, словно наспех. То ли помада плохая, то ли умения не хватает — на недостаток времени они вряд ли могут пожаловаться, — то ли в пылу болтовни и, увлекшись кексами, они «съели» свои губы. Больше о них ничего и не скажешь. И Йожи кажется, будто он стоит перед витриной модного магазина и перед ним не люди, а манекены с раскрашенными, но уже немного облупленными лицами. Или будто он купил своей дочке в игрушечной лавке две огромные, с вытаращенными глазами куклы. Да, это не живые люди и даже не модели живых людей, а какие-то искусственные создания. Только бегающие по сторонам блестящие глаза да языки, что без устали мелют вздор в наигранном тоне дурных актрис, доказывают, что они все-таки люди, вернее сказать, дрянные людишки.
Не только их внешний вид, но и голоса и язык, каким они говорят, все глубоко чуждо Йожи. «Душечка, милочка, золотце, кошечка. Илика, Ибика, Чепика», — так и сыплется без конца. Ибойка тоже переняла эту манеру, липкую, как сладкий ликер, который они потягивают. Йожи всегда был противен жаргон гадалок и базарных торговок, который или слащаво-угодлив, или через минуту груб до сквернословия, но то, что он слышит сейчас, пожалуй, еще хуже. Ведь рыночный жаргон имеет хоть какой-то смысл, на нем говорят люди, которым надо как-то прожить, что-то заработать, прокормить семью, и это всякому понятно, но зачем сюсюкают и пускают слюни эти «дамы»?
Когда гостьи наконец ушли, для Йожи так и осталось неясным — кто они такие и на что живут?
Ибойка ответить ему не могла. Она никогда не спрашивала своих приятельниц, да и не задумывалась над этим. У них всегда оказывались деньги на личные нужды; пусть должности нет, зато средства есть — этого для нее достаточно.
Прошло несколько дней, и Йожи убедился, что Илика и Чепика день-деньской проводят с Ибойкой (он много раз заставал их у себя дома, но еще не знал об их встречах в кондитерских). Они фактически отнимали у него жену и без конца слюнявили, тискали его Эвику, баловали ее конфетами, шоколадками и прочим. Йожи чувствовал, что ребенок для них лишь игрушка, средство для развлечения, этакая забавная румяная матрешка, которая хотя тоже женщина, но еще не соперница. Поэтому он не мог верить всем этим слюнявым ласкам и льстивым словам. Ведь на таком жаргоне можно только лгать. Что выйдет из Эвики, если она пойдет по стопам этих особ?
Йожи смутно сознавал уже, что из этой дамской «дружбы» ничего путного не получится, но пока не предпринимал никаких шагов. Это значило бы опять поссориться с Ибойкой, а ему опротивели ссоры.
Особенно огорчало его, что в последнее время Ибойка — несомненно, под влиянием своих новых подруг — на улице выглядела крашеной-перекрашенной красоткой, а дома — неряшливой бабой. Особенно обидно было видеть, как красивое, чистое лицо Ибойки скрывалось под толстым слоем румян, кремов и пудры. Йожи неприятно было касаться губами даже просто напудренной, сухой, словно пыльной щеки жены — всякие же кремы и грим были для него и вовсе нестерпимы, казались чем-то нечистоплотным. Ведь еще в деревне, молодым парнем, когда, бывало, на весеннем ветру у Йожи пересыхали и трескались губы и не помогали ни свежая сметана, ни свиное сало, он тоже пробовал мазаться вазелином. Но ощущение чего-то постороннего на губах было ему так омерзительно, что он тотчас же слизывал вазелин языком, как здоровое животное, которое не терпит на себе никакой грязи. И если он хотел залечить губы, ему приходилось смазывать их на ночь, перед сном, так как днем это было невыносимо.
Теперь, придя домой, Йожи целовал жену не в губы и даже не в щеку, а в лоб, у самых корней волос, в мочку уха или в шею за ухом, надеясь, что там еще чисто. А Ибойка, по-видимому, этого или вовсе не замечала, или принимала как новую любовную причуду.
В пору девичества Ибойка почти не нуждалась в косметике, кожа на лице у нее была чистая и нежная, а губы розовые, как у здорового ребенка. Ведь дома ее долго холила и баловала мать. Ибойка много и хорошо ела, хорошо и много спала: что еще нужно юному существу? У нее и теперь лицо гладкое, без морщин, на щеках лучшие в мире румяна — румянец жизни, а в глазах — самоуверенность красавицы и девичья ясность. Кто бы мог подумать, что эта ясность не свет души? Женская красота великая обманщица, она всегда оборачивается лишь одной стороной, той, что необходима для завоевания мужчины.
Беда только, что у Ибойки — он понял теперь и это — слишком мало ума, да и вкуса, чтобы разумно беречь свою красоту. По примеру городских красоток, полудам-полудевиц, вроде Илики и ее подруг, которые для ловли мужей, а позднее для привлечения мужчин изо всех сил стараются законсервировать невинный облик или хотя бы вернуть себе видимость этакой малоопытной наивной куколки, Ибойка из кожи лезет, чтобы выглядеть такой же, какой была она — фея из привратницкой — в прежние времена.