торому муж должен быть счастлив, если за его женой ухаживают другие мужчины. Что до Йожи, то его это скорее неприятно поражало, чем радовало.
Пожалуй, если бы Йожи по примеру других сразу пошел танцевать, он ничего бы не заметил и вечер бы для него не был омрачен. Но теперь ему было уже не до танцев, в нем кипели гнев и ревность.
Это было, однако, только начало. От танцев Ибойке стало жарко и очень захотелось пить. Ее дородное тело теряло много влаги, которую нужно было восполнить, а потому она легкомысленно пила вино бокал за бокалом, даже не разбавляя содовой водой.
Для женщин было заказано сладкое «дамское» вино. Содовая к нему не идет, и жажды оно не утоляет. Ибойка быстро опьянела. Она стала болтать глупости, хохотать, то и дело чмокала в губы своих приятельниц, а потом с этими же выпачканными помадой губами лезла к Йожи, целовала его на глазах у всех в лоб, в щеку. Йожи краснел, чувствовал себя как на углях, но что было с ней делать? Оттолкнуть нельзя — еще расплачется или устроит скандал.
Остальные члены их компании — и мужчины и женщины — разумеется, тоже были изрядно навеселе, а потому не замечали, в каком состоянии Ибойка. Они подшучивали над ней и друг над другом, а Йожи становился все трезвее — чувство неловкости, горечи и обиды выветрили из головы хмель, и даже самое лучшее вино казалось ему безвкусным. Хотелось забрать жену и увести домой, чтобы никто ее не видел. По понятиям Йожи, да и всех его односельчан, если пьян мужчина, это, конечно, скверно, но, коли он не лезет драться и не выкидывает других фортелей, еще куда ни шло, черт с ним, со всяким может случиться; но женщина… Женщина пьяной быть не может! Ведь она мать, хозяйка дома, воспитательница детей, на ней лежит забота о семье и о муже. Как это чудовищно — пьяная женщина! Она болтает невесть что, говорит сальности и вызывает к себе только отвращение, ибо дышит похотью… Похотливое животное… Блудница, как выражаются люди, знакомые с Библией.
Правда, Йожи не знал этой книги, ни разу не заглянул в нее с тех пор, как сошел со школьной скамьи, но ему въелось в плоть и кровь все, что он слышал в детстве от стариков, читавших ее. А мораль их такова: увидав пьяную бабу, нужно обойти ее сторонкой да забыть поскорее — ведь это все равно, что, идя в темноте по тропинке, попасть ногой в навозную кучу. Поэтому и вид пьяной Ибойки приводил Йожи в отчаяние: «Фу-ты, боже мой! Что это со мной и что будет дальше? Ведь эта пьяная баба — моя жена, и я не могу ни обойти ее, ни бросить на произвол судьбы!»
Но что ему с ней делать, чтобы не вышло скандала? Надо увести ее домой, но вся компания, как назло, в самом лучшем настроении, и оторвать от них Ибойку нет никакой возможности. Они, конечно, оскорбятся, да и остальные посетители ресторана обратят внимание. Ведь если Ибойка станет упираться, — а она непременно станет, — то все кругом узнают, что эта пьяная женщина его жена, узнают даже те, которые сейчас не знают, так как не присматривались, кто с кем пришел.
Другие женщины охмелели не так заметно — они к этому привычны. Но Ибойка никогда еще не бывала в подобных компаниях, хотя с детских лет, еще в привратницкой, ее заветной мечтой было ходить на ужины, банкеты или устраивать вечеринки и там блистать, очаровывать всех подряд так, чтобы все глаза горели и были прикованы к ней одной: глаза мужчин — от желания, глаза женщин — от зависти. Но до сих пор не было подходящего случая: война, осада города, бедность, работа, замужество, ребенок — все это следовало одно за другим. И вот наконец ее мечта осуществилась, но она не могла владеть собой — она была пьяна.
А Йожи сидел у стола окончательно отрезвевший и с горечью думал об одном: как бы с Ибойкой не случилось еще какой-нибудь пакости, рвоты или чего-нибудь в этом роде, что часто бывает с неискушенными женщинами, да и с мужчинами. Как на грех, в наполовину опустевшем зале вдруг смолкла разухабистая музыка, а Ибойка, осоловев, все продолжала тянуть свою дурацкую песню: «Ты будешь презирать, а я тебя любить» — какую-то мерзость, достойную дома терпимости. Ей, видимо, захотелось блеснуть — ведь, распевая дома, в одиночестве, она была уверена, что у нее прекрасный голос. Но каким ужасным показалось Йожи ее пение здесь, в большом зале, — словно жужжанье мухи в пустом сарае! К счастью, остальные члены компании подхватили мотив, так что получился, по крайней мере, кошачий концерт, к тому же усердные музыканты тоже не оставили без внимания веселящихся гостей.
А ведь все это было для здешних мест еще довольно «скромным» увеселением, ибо закадычные друзья-собутыльники не сцепились между собой, и дело обошлось не только без пощечин, но и без площадных ругательств, какими зачастую «приятели» награждают тут друг друга и своих дам.
Йожи вздохнул с облегчением, когда пришло время закрывать ресторан и можно было наконец уйти домой. Его даже не огорчило, что пришлось вызвать такси — ночью трамваи ходили очень редко. Домой, домой, во что бы то ни стало! И больше в такие места ни ногой, чего бы это ему ни стоило, все равно.
Что означало это «все равно», Йожи не отдавал себе отчета, но в глубине души уже окончательно и навсегда определилось то чувство, которое шевельнулось в нем во время танцев: эта женщина, может быть, вовсе и не ему принадлежит.
К счастью, больше ничего особенного не случилось. Под обычный в таких случаях галдеж, с непристойными шуточками и смешками, вся компания вывалила из ресторана на улицу, а затем, еще немного погорланив вместе и похохотав, после бесконечных прощаний наконец разошлась. Йожи не дал Ибойке заснуть в такси и кое-как дотащил ее до квартиры, стараясь, чтобы привратник не заметил, что жена стахановца мертвецки пьяна. Йожи не знал, что у привратника на этот счет особенно зоркий глаз, — да к тому же дом и так кишит сплетнями, какая у Майороша жена и какие приятельницы к ней ходят. Запах ликеров распространяется быстро.
Постель Йожи приготовил сам. Ибойку в комнате окончательно развезло, и Йожи пришлось ее раздеть. Потом он вошел в комнатушку, где спала дочка, поправил одеяло и поцеловал ее в лобик. Сердце его мучительно ныло, горло сдавили рыдания. Он смотрел на девочку так, будто она в этот вечер осиротела, потеряла мать.
«Нет, нет, не позволю! Теперь я ей покажу. Слишком уж был я мягок, слишком добр, слишком глуп!»
С этой мыслью Йожи улегся в постель, но до рассвета проворочался с боку на бок, а утром побежал на завод — он работал в первую смену.
12
С этой ночи туман стал все быстрее рассеиваться, и Йожи начал различать, что творилось вокруг него. По-новому увидел он и прошлое. Он припоминал теперь, что и раньше подмечал иногда в поведении жены какую-то порочную расслабленность любовных ласк, извращенную похотливость, бессвязность и неправильность речи. Конечно, виной тому были ликеры, а он-то приписывал все головным болям и женской переменчивости, хотя нередко улавливал в дыхании Ибойки смешанный запах вина и сигарет.
И прежде, в угаре любви, некоторые ее привычки не нравились Йожи, но теперь, когда сердце его начало остывать, когда его то и дело охватывало ощущение мучительной тоски или гнетущей пустоты, они стали для него невыносимыми.
Он ненавидел теперь даже те повадки жены, которые прежде ему нравились. Раньше, например, когда Ибойка, присев на край низкой кровати, надевала чулки и, натянув упругий шелк до колена, с наслаждением проводила ладонью по изящной ступне, крутому подъему и дальше, по круглой икре, — жест этот был так очарователен, что Йожи с трудом удерживался, чтобы не обнять ее. Нынче же это движение оставляло его равнодушным и даже вызывало неприязнь, а белые полные ляжки будили не желание, а отвращение. Теперь он не терпел ни ее жестов, ни манер, ни духов.
Если, проснувшись поутру, молодой мужчина видит в своей жене не свою ненаглядную веселую и жизнерадостную подружку, которую так и хочется расцеловать, а лохматое, толстое чувственное животное — значит, пришла беда, большая беда: любви конец! Пока Йожи любил, Ибойка была для него неземным существом, ангелом, и в этом все несчастье. Она должна была стать человеком, но не стала им. И повинен в этом, быть может, Йожи. Ему следовало держаться с нею потверже — теперь он это сознает, но уже поздно.
Йожи дошел уже до того, что не мог выносить ее полноты. Жадный мужской взгляд, который еще два-три года назад был точно заворожен ее мягкими, соблазнительными своей округлостью формами, теперь отрезвел, стал чист и холоден. В этом теле, мучительно думалось Йожи, нет настоящей человеческой души, нет даже простого человеческого благоразумия.
И Йожи вспоминал, как в годы его юности молодые сельские подмастерья, дети потомственных мастеров-ремесленников, потешались, бывало, над крестьянками, упрятанными в бесчисленные юбки и прочую одежду: вот бесформенные кувалды! Он хохотал вместе с приятелями, вернее, вслед за ними, считая, что неловко отставать от других — ведь и он станет в будущем мастером. Но в душе ему было как-то стыдно за этот смех — ведь его мать тоже так выглядит. Теперь же, когда ему волей-неволей приходилось созерцать чрезмерно толстые бедра, огромные груди и прочие красоты опостылевшей жены, затянутой в узкое платье или напялившей облегающие зад мужские брюки, он понял, сколько мудрости в старинной крестьянской манере одеваться. И это ничуть не ханжество (дескать, чтобы не искушать мужчин), а трезвая житейская мудрость, ибо крестьянки, выносившие и родившие по восемь — десять детей, к тому же с утра до вечера занятые тяжелым трудом, теряют девичью стройность, раздаются вширь или высыхают, как кукурузный стебель. Рядом с красивыми, молодыми и статными женщинами они невольно кажутся мужчинам смешными и уродливыми. Но многочисленные пышные юбки — и в этом-то вся мудрость — скрывают фигуру немолодой женщины, придают крестьянке вполне приличный вид. Мужчине не обязательно ежеминутно чувствовать, что перед ним женщина, он видит в ней прежде всего мать, хозяйку.
Но почему же об этом ничего не говорит партия? Почему она не дает указаний и по таким вопросам? Не директивы, конечно, а правдивое, толковое разъяснение.