Поглядела Эржи Надь и на то, как невестка кормит своего мужа. Юльча подкладывает Яни все лучшие куски. В том число аппетитные цыплячьи ножки и нежное белое мясо с грудки, а сама обсасывает лишь крылышки, шею и спину.
Подсунула она Яни и крохотную печенку: говорят, печень прибавляет силы.
Яни улыбнулся на это и, так как не мог поцеловать милый запыленный лоб Юльчи на виду у всех, на виду у своей матери, погладил ее лицо тыльной стороной засаленной ладони, а крохотную печенку отдал дочурке. Ребенку как раз впору, в печенке нет костей, пусть растет. О, мудрость бедняков, сколько цыплячьих печенок потребовалось бы на то, чтобы на них вырос маленький ребенок!
Хотя это было тяжкое испытание прежде всего для Яни, у Юльчи камень с сердца свалился, когда составили последнюю копну и принялись убирать с поля жнецовскую долю. За всю жатву оба не пропустили ни половины, ни даже четверти дня, пусть Яни и пришлось поволноваться из-за своей слабости, а Юльче из-за того незнакомца, что нет-нет да и шевелился под сердцем и требовал свою долю от ее силы, крови, сердца и нервов. За каждый пропущенный день было бы вычтено пятьдесят — шестьдесят килограммов пшеницы, столько зерна их маленькой семье хватило бы чуть ли не на месяц.
И еще раз пришлось немало поволноваться Яни, но гораздо сильнее Юльче, это когда обмолачивали и развешивали жнецовскую долю. Ибо коса это коса, знай себе помахивай, пусть даже чуть медленнее других, а теперь придется таскать мешки. Господи боже, справится ли он с мешком? Ведь он такой сумасшедший, ни за что на свете не увильнет от трудного, потому что так уж положено, чтобы те, кто помоложе, таскали мешки за тех, кто постарше, ведь старики хоть и умеют хорошо косить, но под мешком им не устоять. Поясница не выдержит, сердце, легкие.
Но и Яни тоже не выдержать, пока он не наберется сил, да только он скорее умрет, чем позволит кому-нибудь отнести за него хоть один мешок.
И, пока идет развешивание, глаза Юльчи с тревожным вниманием устремлены на Яни: не хрустнет ли у него поясница, не искажено ли его лицо от муки и напряжения, не подкашиваются ли у него ноги, не оседают ли под мешком плечи? Сумеет ли он потом спокойно опустить мешок, не уронить его в последнюю минуту, как человек, которому отказывают силы? Какой стыд, если полный мешок свалится с плеч именно Яни Балога, лопнет, и чистое пшеничное зерно смешается с мякиной и пылью.
Но вот благополучно миновало и это, вот уж с облегченной душой они поплелись за груженой воловьей упряжкой, которая везет и их пшеницу. Яни силой усадил Юльчу на повозку, на аккуратно уложенные полмешка пшеницы, и снизу, из клубов пыли, взбитой тихо и протяжно поскрипывающими колесами, любуется ею: милая моя птичка, другой такой жены нет, наверное, на всем белом свете.
Ибо до тех пор счастлив мужчина, пока верит, что его жена — единственная и неповторимая.
Затаскивать мешки в дом было уже легче. Батрак подавал с повозки, Юльча сопровождала Яни с каждым мешком и, словно желая поддержать мешок сзади, бралась каждый раз за уголок, готовая прийти на помощь, если что-нибудь случится.
Но здесь ее помощи уже не требовалось. Надежда и хорошее самочувствие придают сил, и, когда последний мешок опорожнили в углу комнаты, прямо на пол — ларя у них нет, откуда ему взяться, — Юльча так и охнула от радости: ах, боже мой, устал ведь, мой Янош? — и, стоя босиком у подножия рассыпающейся груды пшеницы, прильнула к нему, к его небритому запыленному лицу.
Девочка, которая вертелась под ногами, пока перетаскивали мешки, глядела на них во все глаза. Такого она — ведь раньше отец был далеко — никогда не видела.
1954
Перевод В. Смирнова.
Не урвешь — не проживешь
Утро. Как всегда утром, ведь за ночь всякое может случиться, пастух Габор Михай обходит свое стадо, чтобы оглядеть его все целиком. И не просто обходит, а, взяв посох под мышку, что свидетельствует о мирных намерениях, и животные это понимают, не шарахаются и продолжают спокойно жевать жвачку, проходит и между коровами, чтобы поближе рассмотреть стельных.
У одной вымя уже совсем полное, разбухло. Но и зад и брюхо еще в прежнем виде — эта наверняка будет с мясным выменем, у таких нескоро дело идет, у другой же и соски-то едва вытянулись, а корень хвоста запал уже со вчерашнего дня, да и брюхо «оторвалось» — за этой нужен глаз да глаз! Эта мигом отелится или выкинет.
У третьей он задерживается и дважды обходит ее. Это большая красивая корова с красным хвостом, из самых трудных. Габору Михаю такие противны, для него по-настоящему хороши только белые коровы с большими рогами и черной шеей, но барин очень любит этих: много молока, много мяса, хорошие шкуры.
Она стоит на лужайке, которую сама для себя высвободила, увертываясь от постоянно бесчинствующих быков и отгоняя игривых телушек и телят. (Вот ведь мудрость вынашивающей матери, пусть даже она всего-навсего скотинка!)
— Сдается мне, Габри, — говорит он сыну, который стоит в сторонке, ожидая, пока успокоится все стадо, — эта пеструха принесет двойняшку. С обоих боков полна. Только, упаси тебя бог проболтаться, мы съедим одного, ежели и впрямь так станется, хоть земля тресни! Съедим, как бог свят! Хватит от одной коровы и одного теленка!.. Так хочется отведать мясца!.. Все пустая похлебка и каша, похлебка и каша, да еще простокваша, а когда мать принесет фасоли, это уже как праздничное угощение. Да кто ж я такой? Поросенок, воробей или ворона, которым все сойдет? Я ведь рассказывал тебе, что, когда был жив твой дедушка, у нас не переводилось жаркое, телилась ли корова или подыхала, а теперь тут беспрестанно рыщет этот проклятый ветеринар, за это он и довольствия получает натурой больше, чем я, и случись с коровой какая беда, не ждет, пока она откинет копыта, а норовит продать мясо за деньги по весу, а наш брат оставайся ни с чем или лови пузатых воробьишек, ежели захотелось мясца… Ну да я обведу его вокруг пальца, дай только народиться двум телятам!
Это так. Габор Михай относится к той породе людей, которые не могут сидеть на одном хлебе, лапше и каше, а любят мясо и вино, и порою он так жаждет мяса, как не жаждет и волк (плотоядному животному временами просто необходимо мясо, иначе оно может взбеситься от тоски по нем). Сейчас май, свинины уже нет, цыплята еще не подросли. Буду я стеречь стадо Чатари на простокваше да на черством хлебе! — то и знай прорывается в нем досада на отсутствие мяса. Вот уже второй месяц, как они на выгоне, а еще ничего не случилось. Вся скотина здорова, словно собирается жить вечно.
Но вот однажды перед рассветом, еще затемно, большая пеструха отелилась и в самом дело принесла двойню. И Габор Михай в самом деле тотчас содрал шкуру с теленка покрупнее, бычка — «Хочешь жить — живи». А господин помещик пусть радуется телочке!
Этому он научился у своего отца, о котором ходила молва, что он «может выкрасть из коровы теленка». И он выкрадывал. Но то чтобы одного из двух, а даже единственного, коли на то пошло.
— Так уж у нас повелось, сынок, — говорил Габор Михай, занимаясь своим делом на краю пастбища. — В песне когда-то пелось: «Мы кровью пса вознаградим, еврею шкуру отдадим». Но мы-то не отдадим шкуру еврею, как бы не так! Чтобы он потом донес на нас помещику? Они ж и торгуются всегда из-за шкуры, помещик изводит Ижака, Ижак надувает помещика. Знаешь что? Мы сплетем из нее кнут. Шаллаи, свинопас Шлезингера, даст мне за него полугодовалого подсвинка. Он сказал мне давеча, когда пас свиней у межевой канавы: «Послушайте, дядюшка Габор! Сплетите мне хороший кнут из ремешков! Моя ребятня вконец старый-то кнут излохматила, покуда я был на военных учениях. Я дам вам за него хорошего подсвинка…» Он, вишь, прознал, услышал от меня еще раньше, что у меня нет ни поросенка, ни свиньи, все издохли в прошлом году.
— У меня нет кожи, — говорю я ему.
— Ну так спроворьте! Что это за пастух, у которого нет кожи? Телятся же коровы…
— Да, и наш свинопас тоже не отказался бы от кнута, ему тоже приходится гонять свиней плохой плеткой, и он тоже просил меня сделать ему хороший кнут из ремешков, только ему я кнута не дам. Потому как, случись господину помещику спросить у него, где он достал новый кнут, он тут же наделает в штаны и выболтает: у Габора Михая. А тогда спросят и у Габора Михая — ежели не сам барин, то этот сукин сын Андраш Тёрёк: «Откуда достал кожи на кнут?» Что я тогда отвечу? У пеструхи? Нет, нет, это негоже, тут уж держи ухо востро!
— Мясо уже есть, черт побери, только его надо сварить, не то налетят мухи и заведутся черви. Ежели оставить так, оно протухнет… Зажарить хоть сколько-нибудь тоже не помешало бы, — соображает он далее. — Тогда оно и вкусное будет, и сохранится подольше… Вот только у жареного мяса дух сильный и далеко разносится… У жареного мяса дух сильный, у Андраша Тёрёка нюх хороший, чтоб ему пусто было… Тут держи ухо востро!..
Да, мясо надо сварить, но как и когда? На рассвете огня перед шалашом не разведешь: далеко видно, да и пастуший костер на рассвете — дело куда как диковинное, пока не наступила осень. Всякий сразу подумает: «Чем это там занимается Габор Михай?» Нет, нет, это негоже.
Ну, а если днем? Костер может гореть только в обычное время, потому что и господин помещик из замка, и ключник через верхнее окно житницы видят все, и Андраш Тёрёк тоже, черт бы выел его зоркие глаза, он, пожалуй, даже сквозь стену увидит.
Стало быть, мясо надо сварить в обычное для завтрака время, так, как будто они варят лапшу, но и тогда придется не спускать глаз с околицы — не несет ли оттуда какого-нибудь черта. Оно верно, что мясо, пусть даже нежную телятину, не сваришь так скоро, как лапшу, ну да им не настолько уж приходится опасаться. К счастью, телятина и в самом деле не требует такой уж долгой варки.
Да и вообще Габор Михай любит есть мясо полусырым. Как только оно всплыло и дало кроваво-грязную накипь, как только мышцы и жилки стянулись от кипящей воды, он уже взял мясо, грызет, кусает.