Ведь неплохо было бы прикрыться и этой женщине, его жене, и ходить раздетой только там, где раздеваются все, — в бане или на пляже. Но нет, она бродит полуголая по квартире перед мужем, перед Эвикой и даже на улице щеголяет на глазах у всех в узкой юбке до колен на американский лад и в блузке без рукавов, показывая прохожим свои руки призового борца и прочие прелести.
И как только она сама не понимает? Неужто по-прежнему уверена, что мужчины от нее без ума?..
«Глупа! Ох, глупа! — вздыхал Йожи. — И что мне с ней делать, боже мой?»
Но стоило немного улечься гневу, как природная доброта Йожи начинала брать верх:
«Хорошо, пусть так, но ведь и дурам, если уж их создал господь бог, тоже надо жить…» — «Да, но почему именно со мной?» — «А почему с другими? Разве ты не сам ее выбрал?» — «Но корень зла, собственно, не в этом, — продолжал размышлять Йожи. — Беда не в том, что она глупа, а в том, что считает себя культурной и образованной. И вылечить ее от этой болезни я не в силах: она же не поверит, что я, «деревенский чурбан», понимаю лучше ее, что хорошо и красиво. Для нее ведь лишь то и хорошо, что она видит в центре города, в рабочей же или крестьянской среде ей все кажется сплошной серостью».
Когда глупый подражает умному, это еще понятно, ему есть смысл следовать чужому примеру, если он не хочет или не умеет разобраться сам, что хорошо и что плохо. Но кому может подражать Ибойка? Идти по стопам Илики, Чепики, ресторанных девиц или уличных дамочек? Ведь ни одна из них никогда не знала по-настоящему образованных женщин, настоящего рабочего, а тем более хороших жен, хороших матерей, хороших хозяек. А если бы даже и знали, то наверняка сочли бы их полоумными. «Черт бы побрал этих мерзавцев мужчин. Если мы им так нужны, что они не могут без нас жить, так пускай нас и содержат», — вот ведь как они думают! Нет уж, благодарю покорно за эмансипацию, когда мне самому надо нянчить ребенка, мыть его и одевать, если я не хочу, чтобы он зарос грязью и с малых лет сделался лентяем», — терзал себя Йожи.
Дело в том, что с тех пор, как они охладели друг к другу, Ибойка назло мужу стала заботиться только о себе. Чтобы как-то оправдать свой уход из женского союза и нежелание поступить на работу, она стала выискивать у себя всевозможные болезни с помощью врача, рекомендованного ей подружками. Сей доктор еще в старые времена существовал за счет истерик и мнимых недугов бездельниц-аристократок и еще больших бездельниц — жен буржуа. Уж он-то заблаговременно позаботится о том, чтобы Ибойка снова не оказалась в том опасном положении, которое едва не стоило ей жизни! Визиты к врачу превратились для Ибойки в регулярное занятие. Из-за легкомысленного отношения к одежде, да и в силу некоторых свойств человеческой природы, у людей, особенно у женщин, всегда что-нибудь да болит: голова, зубы, сердце, спина, желудок, плечо, поясница, и кто знает, что еще, а потому тот, кто, почувствовав малейшую боль, бежит к врачу, может пролечиться всю жизнь. И притом весьма успешно: ведь, пока человек здоров, всякая боль рано или поздно проходит сама. Но проходит она, приходит другая — опять болит, мозжит, колет что-нибудь где-нибудь, так что всегда можно найти от чего полечиться, если на то есть время и деньги. Но если бы миллионы людей из-за таких недугов переставали работать, то род людской давно бы уже вымер с голоду. А ведь если человек лежит без дела, так у него не только спина и поясница, но и голова может разболеться.
Но это Ибойке неизвестно, потому что доктора, существующие за счет ей подобных, о таких вещах умалчивают, а Йожи она все равно бы не поверила и наверняка заявила бы: «Сразу видно, мужик — ни в грош женщину не ставит; по нему, знай работай да рожай щенков мерзавцу на радость! Только уж меня он не оседлает, точно лошадь у себя в деревне».
Йожи знал это и потому не говорил ей ни слова, опасаясь, что она приведет его в ярость и он, чего доброго, ее поколотит — ведь эта женщина стала решительно невыносима! — а потом сам не будет знать, куда деваться от позора, и не только перед соседями, которым все слышно сквозь эти тонкие стены (будь они неладны!), но особенно перед партией, перед товарищами по работе, перед Бенчиком и тем более перед Розой Бенчик и ее подругой. Он сгорел бы со стыда, если бы они узнали, что он побил свою жену! А между тем ох как трудно удержаться!
Итак, Ибойка продолжала свое: бегала к дантисту, к врачу по женским болезням, потом, услыхав от кого-то, будто от плаванья можно похудеть, стала ходить в бассейн, и это сделалось наряду с программой развлечений, составленной ею вместе с Иликой, ее, так сказать, «индивидуальным хобби». А для работы по дому, главным образом для уборки, Ибойка наняла, без ведома Йожи, приходящую работницу: что же делать, если ей здоровье не позволяет справиться с такой уймой забот и держать в порядке эту подлую квартиру, где всегда полно пыли, — она летит в окна из окаянного поселка, где около домов все еще громоздятся груды песка, кучи земли, битого кирпича и черепицы, остатки извести, щебень и всякий мусор!
Когда Йожи об этом узнал, — однажды, вернувшись с работы во второй половине дня, он застал дома бедно одетую старушку, чем-то очень похожую на его мать, — в нем вспыхнула такая ярость, что он, не желая обидеть усердно хлопочущую женщину, сломя голову выскочил на улицу и несколько часов подряд мерил шагами чахлую акациевую рощицу на окраине.
Именно тогда он понял, что развязка близка и неизбежна.
А Ибойка? Неужели она не мучилась, ни над чем не задумывалась?
Нет, задумывалась и она. Ведь «ум для себя» есть у каждого, а если в данном случае его недостаточно, то приятельницы охотно одолжат своего, и даже больше, чем нужно.
С тех пор как Йожи отошел от Ибойки и замкнулся в себе, она стала скучать еще больше, и жизнь ее совсем опустела. В квартире она не находила себе места, делать что-нибудь для дома, для уюта ей не хотелось, так что, отправив дочку утром в детский сад, она просто не знала, куда себя девать без приятельниц. Иной раз Ибойка включала радиоприемник, пытаясь поймать хорошую музыку, но, не найдя ничего по своему вкусу, — все о чем-то говорят, читают, а то передают фугу Баха или скрипичный концерт Моцарта! — она с досадой выдергивала вилку. Если у нее с приятельницами не было определенной программы на день, если вдруг освобождалось время, Ибойка начинала нервничать; немного помедлив, она, словно вдруг приняв какое-то решение, быстро одевалась и, накрасившись, уходила в город. Жизнь в этой квартире стала для Ибойки невыносимой. Она была как раз в том возрасте, когда женщина рожает второго или третьего ребенка или во всяком случае должна решить, сможет ли превратиться в мать семейства, жизнь которой в детях и в муже, стать хозяйкой дома или общественницей, занятой делами других. Но для Ибойки все это было бы просто ужасно, она не способна к этому. Она совсем не знает ни самой себя, ни своих инстинктов, ее не научили задумываться над этим, да и думать-то она не очень умеет. В Йожи она больше не влюблена, среди других мужчин не нашла себе пока «нового счастья», не отдалась и семье. Хорошо еще, что малышка здоровенькая, ведь это такой ужас — неделями сидеть у постельки больного ребенка! Если бы еще она служила, зарабатывала на хлеб, у нее были бы и другие интересы, и это помогло бы ей, быть может, легче переносить свою душевную пустоту. Только муж и ребенок страдали бы от ее истеричности, но сейчас, без всякого дела, она не в силах с собой сладить, ее влечет на улицу, как ведьму на шабаш.
Да и куда ей идти, как не на улицу или к приятельницам?
Там уже давно ведутся разговоры, что если Майороши разойдутся, — а разойдутся они наверняка, ведь Ибойка уже не любит Йожи, — то как бы половчее выжить из квартиры этого грубого мужика, как бы свалить на него вину и выцарапать половину заработка на воспитание ребенка, и «содержание невинной жертвы».
Слушая их, Ибойка думает, какие они милые, какие добрые эти подруги… Как они беспокоятся о ее судьбе, о ее делах, вот уж поистине бескорыстные, преданные друзья — других таких на свете нет! А этот глупый мужик, этот деревенский пень почему-то их терпеть не может, всегда обижает… За что?
О, женская логика! Неужели непонятно, что как раз за все это?
Впрочем, Йожи и не подозревал, что приятельницы уже толкуют между собой о таких вещах.
13
Принять решение легко, выполнить трудно. Йожи по целым дням молчал, и было видно, что на сердце у него тяжкая забота и глубокая печаль. Придя домой, он бродил по квартире, как человек, у которого в доме покойник. С дочкой он был еще нежнее, чем всегда; увидав, что она играет в одиночестве, он склонялся к ней, целовал, а в глазах поблескивала слеза: в душе он оплакивал ее мать, или, вернее сказать, их семейное счастье.
Ибойка бессознательным женским чутьем, конечно, догадывалась, что у Йожи на душе неладно, и даже смутно чувствовала за собой какую-то вину, а потому не смела заговорить, спросить, что его мучает. Она даже не вспоминала о своем поведении в «Голубой кошке», да и была ли она тогда пьяна? Впрочем, Ибойка и не считает это великим грехом — ведь еще девушкой ей приходилось наблюдать такое и у дам «высшего круга»! Просто она славно повеселилась, что же тут особенного? Нет, ее скорее тревожит другое — как она вела себя в тот вечер с мужчинами; ведь брюнет с пышной шевелюрой на другой день звонил ей, справляясь, как она себя чувствует после их славной пирушки. Уж не ревнует ли Йожи? «Но, черт возьми, не могу же я сидеть безвылазно в этой гадкой квартире всю жизнь, пока не состарюсь! А потом, ничего такого между нами не было. Как же другие женщины? Например, Илика. Тот брюнет ей совсем и не муж, он живет с другой, а она наслаивается жизнью… Но этот Йожи! Где ему понять! Если уж он до сих пор еще не обтесался, то пусть знает — я ему не раба!» Вот как объяснила себе Ибойка мрачное настроение Йожи. Понять же, о чем он думал, она бы все равно не смогла, даже если бы он поделился с ней своими печалями, открыл ей душу.