, «песни цветов». Их сменяет марш Ракоци, «Ты добрый молодец, друг Тюкоди», «Осенней первой росой», солдатские песни Золтана Кодаи[30], а потом «По ту сторону Тисы». А как хороши абоньские танцы из оперы «Янош Хари», карадские напевы, танцы села Каллаи и чудесные трансильванские песни: «Ушел я с прекрасной родины», «В дальний путь», «Весенний ветер брызжет влагой» и, наконец, коротенькие детские песенки, — слушал их Йожи, и ему казалось, будто снова в родных полях играет он с девочками под мелодию «Купается утенок». И Йожи по-новому начинал чувствовать и понимать, что такое родина, Венгрия. Когда раньше, еще в селе, кто-то заводил разговор о родине, это значило, что сейчас он будет лгать, выманивать у крестьянина его денежки. Но сейчас музыка открывала Йожи истинный смысл этого слова.
Под смычком Розы Бенчик музыка становилась словно прозрачной, Йожи понимал каждую ноту, и каждый звук что-то говорил сердцу. Роза не приукрашивала мелодию, как многие скрипачи-цыгане, не манерничала, играя и струной и смычком, но из-под ее пальцев возникали самые чистые звуки человеческой души.
А у Йожи комок подкатывал к горлу. Оплакивал он в душе свою несчастную семейную жизнь, украдкой вытирал навернувшиеся на глаза слезы. Нет, он не может быть глух и слеп к истинной жизни своего народа, пусть даже слух у него не совсем еще чист!
Дети все еще играли в углу комнаты. При взгляде на Эвику сердце Йожи переполнилось печалью.
Здесь, в обществе Бенчиков, перед ним словно раскрылся мир подлинной культуры, высшей жизни разума и духа.
Йожи и прежде догадывался, что этот мир существует, но он был скрыт от него туманом неведения. Глядя на инженера, он еще понимал, что тот знает больше его; пристрастившись к чтению, он начинал понимать и что такое писатель, но на остальных работников умственного труда и искусства он смотрел хотя и с уважением, но в то же время с каким-то смутным подозрением: что, мол, это за тайна, которой они владеют? Теперь он почувствовал ее, понял даже и то, как прекрасна эта тайна: ведь он стремился не в буржуазный мир подонков и проходимцев, манивший Ибойку и ее приятельниц, а к культуре, к гуманизму, к подлинному социализму, который так ему дорог. Йожи теперь казалось, что все это доступно и ему, ведь Роза Бенчик тоже была простой работницей, ткачихой, как Эржи Сабадош. Но после освобождения страны Эржи вышла замуж, а Роза поступила в школу рабочей молодежи, и, окончив ее, пошла дальше, в университет, где вскоре получила и стипендию, так что не была в тягость отцу с матерью. И вот она уже творила чудеса, научилась голосом скрипки говорить с душой человека — этот голос был для Йожи понятней, чем призывы директора завода товарища Кеменеши, который заканчивал свою речь словами: «Товарищи, выполняя наши трудовые обязательства на вахте мира, вперед за расцвет нашей дорогой родины, за счастье нашего любимого народа!»
Йожи и раньше был венгром — таким же, как все крестьяне, и если иногда, правда, очень редко, у него случалось хорошее настроение, то насвистывал или напевал венгерскую песню, которую знал, которая сама просилась на язык, или модный напев, что пиликал на скрипке цыган-музыкант. Но сейчас он слышал совсем другое; никогда, даже слушая самую лучшую радиопередачу, не ощущал он так глубоко, что такое музыка.
Того, что эту глубину придавала ей сама Роза Бенчик, он еще не понимал, быть может, только чувствовал. Под ее тонкими пальцами звучала, казалось, сама человеческая душа, душа, жаждавшая красоты. Артист, композитор и народ-песнотворец хорошо понимают друг друга и хотели бы, чтобы их понимали все.
Но пальцы Розы Бенчик говорили еще и о том, что вот она, простая девушка-работница из Будапешта, научилась вызывать своей скрипкой все самое чистое в душе каждого, воспроизводить голос венгерского народа в душе человека и что, слушая ее игру, все десять миллионов венгров поймут своих многострадальных предков, а может быть, даже и завет великого венгерского писателя Жигмонда Морица: «Будь добр до самой смерти».
Малыши в уголке были по-прежнему заняты игрой — куклу Эвики сажали в автомобиль Йошки, и та ехала кататься. Время от времени приключалась беда — автомобильчик, зацепившись за край ковра, опрокидывался, и это доставляло детям немало хлопот. Иногда вспыхивала и небольшая ссора, ведь интересы маленьких человечков сталкиваются даже тогда, когда они веселятся. Но тетушка Бенчик не спускала с них глаз и тотчас же водворяла мир, с грустью думая о том, будет ли когда-нибудь и у нее самой внук или внучка. Роза еще девушка, сын — солдат, второй сын погиб на фронте, уж у него-то наверняка были бы теперь вот такие дети…
Старики слушали и молчали — говорить сейчас нельзя, всякое слово прозвучало бы грубо и некстати. Хорошо в таких случаях иметь трубочку — тут уж есть чем заняться: ведь этакую деревянную трубку надо не только сосать, но и присматривать, чтобы в ней не погас огонь.
Молчал и Йожи. Его молчание было глубже, чем у других, он, пожалуй, даже не мог бы произнести ни слова, пока звучала музыка. Он молчал и смотрел на Эржи Сабадош. Разве он виноват, что ему удивительно приятно смотреть, как она, вторя смычку Розы, тихонько напевает песни, слова которых знает и которые можно петь под скрипку. Она не играла голосом, не заставляла его вибрировать, как это делают профессиональные певцы и их дурные подражательницы, а пела, как поют птицы, как напевают женщины и девушки, работая или качая ребенка. Искушенный учитель музыки или артист, вероятно, нашел бы немало изъянов и в ее пении, и в игре Розы, но душа человека их не замечает.
Как и другие деревенские жители, Йожи привык, что музыка, вино и корчма всегда связаны между собой. Он не знал, ведь ему никто не рассказывал, что музыка рождалась в военном лагере, перед смертным боем и после него или в поле, в труде, и в любящих сердцах — в самые чистые и красивые минуты! Раньше Йожи всегда слышал вокруг себя, что на трезвую голову трудно валять дурака, то есть петь, плясать, веселиться, и только теперь познал то чувство, которое из-за скучных проповедей и непонятных обрядов не мог познать в свое время в церкви, — ощущение душевного взлета и внезапно расширившегося горизонта.
В эти короткие часы ненавистная грузная фигура Ибойки словно ушла в небытие, и он забыл даже, какой тяжелый вопрос давит ему сердце и что решить его надо не сегодня-завтра.
Он не понимал раньше, что музыка, попав в трактир и на подмостки кабаре, опоганилась и опошлилась, точно красивая девушка, ставшая уличной девкой и орущая пьяную песню. Теперь же он ощутил все это, и ему было радостно: вот он опять чему-то научился!
А вот Роза Бенчик чувствовала уже, что духовная жизнь венгерского народа — непочатая целина, что народ не познал еще себя самого и своей нации, не знал ни правды, ни справедливого суждения о себе самом, а сокровища, таящиеся в этой целине, и ее скромные цветы заросли чертополохом да ядовитой спорыньей и в селе и в городе. Обо всем этом Роза не умела рассказывать словами. Но своей скрипкой она убеждала Йожи в том, что жизнь и род человеческий совсем не так уж безнадежно плохи, как кажется ему сейчас в его печали. И еще — скрипка Розы говорила и о том, что человеку, свободному от религии, от суеверий, именно музыка и литература могут дать ту духовную пищу, без которой жизнь становилась совсем пустой. Этого еще не знают люди, духовно оглохшие и слепые, уши и глаза им залили свинцом тираны мира — великие убийцы и великие лжецы. Но душа Йожи уже распускалась, как зеленая почка весной, и от этого он был почти счастлив, несмотря на все свое горе.
Отложив скрипку, Роза и Эржи заговорили о том, как прекрасна венгерская музыка; на венгерском народе лежит какое-то проклятие, сетовали они. Венгерский рабочий не мог познакомиться с родной литературой и музыкой, а венгерский крестьянин ходил по живым цветам, а на свою шляпу прицеплял искусственные!
Йожи, словно завороженный, слушал Розу, да и старики, позабыв обо всем, посапывали уже давно пустыми трубками. А Роза все рассказывала о том, как и почему мы дошли до такой жизни, почему люди приходят из деревни в город с пустой духовной котомкой, почему они получают здесь фальшивые цветы или ядовитую спорынью вместо подлинной культуры.
Тетушка Бенчик собрала детишкам покушать — ведь игра хороша, пока не дает о себе знать маленький желудок. А Йожи наблюдал, как Эржи Сабадош, усадив его Эвику рядом со своим сыном, кормит малышей, и вдруг подумал, сам испугавшись смелости этой мысли: «Да, мне нужна была вот такая жена».
Он познакомился с этими девушками, еще когда приехал в Будапешт, но Эржи Сабадош была уже невестой, а Роза пошла учиться в школу рабочей молодежи, где и открылась ей венгерская музыка. Мог ли он помышлять о женитьбе, когда вся его квартира состояла из кушетки Пишты Бенчика — ушедшего в армию сына его старшего друга. А потом началась эта сумасшедшая любовь к Ибойке. Теперь-то уж было поздно, он мог только оплакивать свою исковерканную жизнь. Как хорошо, что Йожи не стал искать музыку — лучшее лекарство от его печали — в корчмах (там он потерял жену и с тех пор ненавидит даже их вывески). А ведь многие мужчины, постигнутые такой же судьбой — миллионы несчастных мужей, — горланят в трактирах Старого и Нового Света. Но Йожи нашел это лекарство здесь, в скрипке Розы Бенчик и в бесхитростном напеве Эржи Сабадош. И только теперь он впервые по-настоящему понял, что город несет в себе не только шум кабаков и погоню за наслаждениями, но дает человеку и такие вот чистые, отрадные развлечения и пищу для души.
15
После чудесного, незабываемого вечера, проведенного Йожи у Бенчиков в обществе Розы и Эржи Сабадош, атмосфера, созданная Ибойкой, стала для него еще невыносимее. Один вид этой женщины вызывал у него прилив ярости. Когда ему приходилось наблюдать (а в маленькой квартирке это неизбежно), как она каждый день, а то и два раза в день, утром и вечером, переодевается в разные платья, обычно вызывающие и броские, не под стать жене рабочего и матери, в нем поднимался гнев. «До каких пор должен я терпеть около себя эту бестию?» — задавал он себе вопрос и не мог на него ответить, так как множество других вопросов тотчас оттесняли его на задний план. Что будет с Эвикой? Что будет с квартирой? Кто в ней ос