«Мать родимая, тебе я эту книгу отдаю…»
Мать родимая, тебе я эту книгу отдаю,
Потому что разумею душу вольную твою;
Потому что знал и знаю, как томилась в жизни ты,
Как стихия, мне родная, все рвалась из тесноты;
Здесь поведать захотел я дикой воли голоса,
Что в плену уразумел я, что напела мне краса;
Здесь любовь я исповедал к вечной женской глубине,
Обернулся зорким оком к близкой сердцу старине;
Здесь я снова стал ребенком, нежным, тихим и твоим,
И опять в напеве звонком явлен Бог с лицом благим.
Дар прими и помни: в сыне ожила душа твоя.
Этой книгою отныне пусть живу на свете я.
ГОЛОСА СМЕРТИ
ЭЛЕГИИ
1. «Мне тяжело, как в первый день…»
Мне тяжело, как в первый день,
Как в первый день ночного горя,
Когда впервые бросил тень
Закат на даль земли и моря,
Я сон вулканов услыхал,
Вокруг себя разливших лаву
Среди со дна подъятых скал
На первозданную дубраву.
Я под разливами огня
Услышал свист горящей глины,
И свет теперешнего дня
Мне темен, как лучи лучины.
В глухое сердце не гляди,
Оставь расколотую душу!
Всё круче горы впереди,
Я бурей мчусь и скалы рушу.
И прорывая тяжкий путь,
Когда-то вырвусь на приволье!
Или, разбив о камни грудь,
Умру, зальюсь людскою болью.
2. «И вот опять совсем один…»
И вот опять совсем один,
Как в чисто поле занесенный
Напором мощным древних льдин,
Седыми мхами опушенный,
Валун, осколок темных скал,
Гранитов севера глухого,
Чью силу в землю закопал
Разбег налета ледяного.
Лежит, проникнув в чернозем,
И глубже каждый год врастает.
А солнце движется кругом,
И ветер с посвистом летает.
Да синий ворон припадет,
Как на скалу высот родимых,
Где пропасть в пасть свою зовет
Бессильной яростью томимых.
Хоть бы распасться и истлеть!
Да нет, крепка судьба гранита:
Покуда солнцу землю греть,
Его твердыня не разбита.
3. «Под вечер жизни, в час унылый…»
Под вечер жизни, в час унылый,
На небо взглянешь впопыхах
И видишь остров сизокрылый
На алых, медленных волнах.
Склонив лицо, закат сияет,
И мертвой зыбью даль рябит.
И неба взор не покидает,
И мир для неба позабыт.
Так тихо плещут волны моря,
Такой корабль сюда плывет,
Что вся тоска земного горя
Не затемнит сиянья вод.
Глядишь на светлое виденье
И видишь в синих парусах
Ушедшей юности волненье,
Былого счастья милый прах.
4. «Опять в печальной тишине…»
Опять в печальной тишине
Недвижным сердцем затихаю,
И ничего опять не знаю, —
Всему внимаю, как во сне.
На мыслях цепкая узда,
Все скрыто тьмой неуловимой:
И очи дальние любимой,
И в небе дальняя звезда.
Все круче горная стезя,
Под лавою все тише пламя,
И никакими-то словами
Расколдовать судьбы нельзя!
5. «Так и уйду с душою нерассказанной…»
Так и уйду с душою нерассказанной,
С недвижною улыбкой на губах.
И лягу на лугу в простых цветах,
Ромашках, маках, васильках,
Все улыбаясь, вознесусь душой развязанной,
А на цветах останется мой прах.
И вы, подруги и друзья мои любимые,
Придя, слезами не туманьте глаз.
И смерти радуйтесь хоть этот раз,
Когда ушел в сияющий оаз,
Природы слушаясь неумолимыя,
Веселый жизненосец Аз.
6. «И ты придешь в мой дом покинутый…»
И ты придешь в мой дом покинутый,
Как приходила в светлый час,
Когда огонь вечерний гас,
Закидывая розами нас.
На храм посмотришь, мной отринутый,
Любимый столькими из вас, —
И лишь тобой одною не возлюбленный,
Без поцелуя спящий на глазах,
Без брачного венка на волосах
И без колец на сложенных руках.
Придешь и поцелуешь храм загубленный,
Утаивая в сердце горький страх.
7. «Все стало чуждым: комната и люди…»
Все стало чуждым: комната и люди.
И не отсюда уж гляжу на свой уют,
Где вещи, суетливо подставляя груди,
Мои глаза ненужностью гнетут.
Еще недавно этот стол просторный
И кресло утлое манили вечером меня
Истратить свой досуг на вымысел узорный
И на рассказ рассказов алого огня.
И книжки над столом, где рядом прикорнули
Поэт сияющий с упорным мудрецом,
В последний раз давно ли обманули
Меня, еще не взятого вершающим концом.
Бумага хрупкая и ты, перо стальное,
Послушные еще не замершей мечте,
И вы, когда узнаешь бытие иное,
Под взором обреченного уже не те.
И ты, подруга вымыслов веселых,
Друг комнаты и мой заветный друг,
В упрямом взгляде глаз моих тяжелых
Так неожиданно переменилась вдруг.
Все, все оторвано, покинуто, забыто.
Бесстрастно созерцая старый дом,
Глухое око широко раскрыто,
Но чуждо все ему в былом.
8. Смеретушка
Тоска моя, Смеретушка,
Ты кем ко мне придешь?
Полуднем ли, полуночью
Скогтишь меня, возьмешь?
В лесу ль меня ты выследишь,
Когда глаза заснут?
Припомни-ка пословицу:
Лежачего не бьют.
На поле за работою
Тебе ль за мной ходить,
Снопами укрываючись:
Кто будет рожь косить?
За ужин мой с ребятами,
С хозяйкою женой,
Прельщаясь караваями,
Тебе ль идти за мной?
Уж лучше мы, Смеретушка,
Да будем как друзья!
На что уж ты смышленая,
А все смышленей я.
Поеду в лес за хворостом,
Как будто запоздал,
А ты вот тут и выгляни,
Пока закатец ал.
Да не с косой и черепом
Замест лица-зари,
Смотри душою-девицей,
Смеясь скажи: «Умри!»
Чтоб волосы раскинулись
От леса до небес.
Пойдешь — деревья движутся,
Дает дорогу лес.
Живая, полногрудая,
Чтоб жар вот так и жег,
Чтоб встречу так и кинулся,
Любовью занемог.
Целуй тогда, Смеретушка,
Покуда не умру!
Не отойду — кляни меня —
От зол твоих к добру.
Вот так вот и останусь я,
Глядясь в глаза твои.
Возьми-бери, Смеретушка,
Тут все права свои!
Пускай голóсят с бабою
Ребятки над отцом:
Смертельным обручаюся
С забавою кольцом.
Умру, пусть ветер носится
И носит хворост мой,
Ходи и ты, Смеретушка,
И зубы скаль со тьмой.
Летайте, черны вороны!
В лесу глухом лежу.
Проклюйте очи синие,
А то я все гляжу.
Бегите, волки серые!
Вам падаль отдаю.
Дожди падите гулкие,
Омойте кость мою!
Приди тогда, Смеретушка,
Еще взглянуть, любя:
Теперь-то твой возлюбленный
Похож ли на тебя?
9. Колыбельная
Спи, тихий мой, любимый мой!
Качает кто, узнала я.
Зеленый свет глядит тюрьмой,
Тюрьмой гляжу, усталая.
Качала смерть тебя, дитя,
И кровь впивала алую.
Лежишь-молчишь, со мной шутя,
Склонил головку малую.
Сама звала, сама ждала:
Хоть смерть возьми младенчика!
А смерть добра, не хочет зла:
Пришла, убила птенчика.
Спи, тихий мой, любимый мой!
Когда бы люди ведали!
Зеленый свет глядит тюрьмой, —
Нам волю заповедали.
ТЮРЕМНЫЕ ПЕСНИ
1. Клятва
Колокольный звон несется,
Больно в сердце отдается,
Воля вольная — увы!
Тесен терем одинокий,
Склеп печален одноокий,
За стеною гул молвы.
За стеною солнце, солнце!
Но не к солнцу глаз-оконце!
А в такую же стену.
И таят глухие стены
Без любви и без измены
Мысль жестокую одну:
Как бы крепче стиснуть волю,
Как убить живую долю,
Впиться, мучить и пытать
И тупым, бесстыдным смехом
На усладу злым потехам
Гордость смять и растоптать.
Но и в малое оконце
Вижу я на небе солнце,
Отраженное в лучах
И разлитое повсюду:
В тьму ночей и в сердце люду,
На стенах и в облаках.
Солнца ясность золотая!
Я храню тебя, святая,
Я и здесь останусь жив!
Птица с криком пролетела,
Быстро, преданно и смело
Клятву в небо восхитив.
2. Жертва
Принесли мне хлеб и воду,
Дали соли: хлеб да соль!
Помяну-ка мать-природу,
Изобилье диких воль.
Сыпься, белая солица,
Да на этот черный хлеб.
(Подожди, тоска-черница:
Я и так от слез ослеп.)
Я ли хлебом не питался,
По болотам не бродил,
Синим небом любовался,
С темным лесом говорил.
Лейся, тихая водица,
Жертву малую твори.
(Подожди, тоска-черница:
Не видать от слез зари.)
Я ль с водою не ласкался
По озерам и рекам,
В струйках синеньких плескался,
Греб навстречу рыбакам.
Мать-природа, слышишь сына?
Черный хлеб, вода и соль —
Это жертва исполина
Изобилью диких воль.
3. Поясок
Ай, мой синий, васильковый да шелковый поясок!
А на этом поясочке крепко стянут узелок.
Крепко стянут да затянут милой ласковой моей —
Крепче поручней железных, крепче тягостных цепей
Я гулял тогда на воле и ее любил, как свет.
Рано утром на прощанье завязала мне привет.
Полон силы неуемной, уезжал от милой я.
«Помни, солнце, мой любимый, я всегда, везде твоя!»
Ехал вольный, не доехал — угодил как раз в тюрьму,
Брошен в склеп зеленоватый, в ледяную полутьму.
Из углов смеются стены: «Посиди-ка тут один!»
Но, стряхнувши грусть усмешкой, им в ответ приволья сын:
«Был один бы, кабы не был да со мною поясок,
А на этом поясочке да вот этот узелок.
Был один бы, каб не чуял, что любимая вот тут,
В самом сердце, где живые голоса гудят, поют.
Был один бы, каб не ведал, что тюрьма людей полна,
Что и в каменной неволе воля вольная вольна!»
Ах, мой синий, васильковый да шелковый поясок!
А на этом поясочке стянут милой узелок.
4. Ау!
Моя рубаха белая, брусничное пятно!
Из красного лиловеньким теперь глядит оно.
Под дождиком серебряным по ягоду мы шли.
А ветры сизы óблаки в поднéбесье несли.
Качался лес, туманился под сеткою дождя
И все-то звал, заманивал, подальше уводя.
Пригорки за пригорками, там озеро, там луг,
Взлетанье птиц испуганных, ауканье подруг.
Собрали много, мало ли, зато поели всласть,
А ноги притомилися, велят к траве припасть.
Кабы трава не мокрая, вот так бы и упал,
И в вереске запутался, в муравушке пропал.
Лежал бы не шелохнулся, к земле родимой льня.
Подруги за деревьями искали бы меня.
Любимые подруженьки, ау, ау, ау! —
Вы слышите, откуда вас зову, зову, зову!
Не в травах я запутался, не на землю прилег —
Ступил я за протоптанный, невольничий порог.
Не лес стеною пестрою идет ко мне, маня,
А стены склепа темного стоят вокруг меня.
Не эхо голос звонкий мой уносит, отдает,
А гул могилы каменной гудит, в ответ поет.
Не травы стеблем ласковым к щекам горячим льнут,
А доски пола желтого мхи-волосы метут.
Одна рубаха белая, брусничное пятно,
Не красным, а лиловеньким глядит теперь оно.
5. Повязка
Желтенькая ленточка, повязочка моя,
Что ты так ласкаешься, касаяся меня?
Или я запамятовал, кто тебя сшивал,
Кто тебя на волосы мне летось одевал?
Кто мне кудри русые расчесывал, жалел,
Кто мне меж волосьями в глаза мои глядел?
Как они смеялися, подглядывал, смеясь,
На губы веселые ресницами косясь?
Помню, помню, ленточка, все помню навсегда,
Только ведь для памяти пожаловал сюда.
Рано утро ясное проглянет за окном,
Я уж под решеткою стою с тобой вдвоем.
Гребнем поломавшимся чешу себя, деру,
Волны к волнам волосы никак не подберу.
Руки да за голову, а ленточку к кудрям,
Весь-то отдан утренним, пронзающим лучам.
И уж тут не знаю я, молюсь иль не молюсь,
Рад тюрьме иль пламенно из ней на волю рвусь.
Только знаю: ленточка, повязочка моя
Светится, колышется на кудрях у меня.
6. Голоса
Целый день мне слышатся эти голоса.
Стены ль это плачутся, поют ли небеса?
То бросают скалами низкие басы,
Будто строят храмину божеской красы.
То, как дети ясные, звонки и чисты,
Держат сердце в трепете сладостной мечты.
Чутким ухом слушаю, думаю понять,
Но неуловимые стихнули опять.
И опять возникнули — там ли, в высоте,
Или тут, за стенками, те же и не те?
Силой сердце полнится, видно, лучше там,
Где мои родимые вверились слезам.
Мать ли понадеялась сына увидать,
Сестры ль сны увидели, божью благодать?
Или ты, любимая, чуешь, что с тобой
Связан нерушимо я верною судьбой?
Ведать я не ведаю божьи чудеса.
Только слышу: вольные это голоса.
Только знаю, радостно слышать их теперь,
Сердце укрепляющих: жди, надейся, верь.
7. Череда
Вот и пятый день подходит,
И пройдет, уйдет, как все.
Видно, поровну отводит
Время горю и красе.
Красоты я знал немало
И все больше ждал да ждал.
Горя будто не бывало —
Только слух о нем слыхал.
Вот и выпало на долю
Выпить горькое вино,
Посмотреть на синю волю
Сквозь железное окно.
И смотрю: она все та же.
Да уж я — то не такой!
Но меня ли силе вражьей
Надо сжать своей рукой?
Пусть одни уста остынут,
Эти очи отцветут,
А вот те повязки скинут,
А вот эти оживут.
Камень сверху оторвался —
Убыль верху, прибыль там,
Где раскат его раздался
По долинам и горам.
Сизый облак наклонился,
Сила вылилась дождем —
Свод пустынный прояснился,
А хлеба поют: взойдем!
Так и все на этом свете,
И на всяком свете так:
Иссякают силы эти —
Восхожденью новых — знак.
Мы же, маленькие звенья,
Сохраняем череду:
«Ты прошел, сосед?» — «Прощенье!»
— «Ты идешь, сосед?» — «Иду!»
8. Голуби
Вам, птицы поднебесные,
Насыпал я пшена
За те пруты железные
Тюремного окна.
Слетелись, сердце радуя,
Клюют скорей, спешат,
Не вижу только ладу я:
Крылами бьют набат.
Торопятся, стараются
Друг друга оттеснить,
И сердятся, и маются,
Чтоб больше захватить.
Покойны будьте, голуби!
Обильно сыплю я.
Насытитесь тут дóлюба
Вся вольная семья.
Когда же все насытитесь,
Умчитесь в эту синь,
Рассеетесь, рассыпетесь
Средь голубых пустынь.
Но тот, кто всех проворнее
И крыльями сильней,
Покинет долы горние
Для дальних зеленей.
Для тех садов сверкающих,
Где мать моя одна
В слезах неутихающих
Поникла у окна.
И сына подневольного,
Тоскуя, тщетно ждет,
У сердца богомольного
Ища себе оплот.
9. Кручина
Не круши меня, кручина!
Мне еще немало жить.
Ходит черная година,
Оттого ли мне тужить?
Ведь все так же солнце светит,
Так же дети видят сны.
И земля все так же встретит
Песни первые весны.
Осень пестрая подходит,
Потемнели тополя.
И туман уж хороводит
В опустыневших полях.
Только я уж не любуюсь
Той осенней милой мглой,
Поневоле повинуясь
Тьме могилы нежилой.
Так любуйся ты одна там,
Затаивши глубь души,
По кустам ходи лохматым,
Лесом скорбь свою глуши.
Примечай там все красоты,
Ничего не упусти!
Лесу выдай все заботы
С тучей листьев унести.
И борись с тоской-кручиной,
Как и я борюсь тут с ней,
Чтобы волею единой
Сердце полнилось вольней.
10. Серый вечер
Отчего ты, вечер, серый и простой,
Как ребенок малый с тихою мечтой,
Мальчик сероглазый, увидавший свет
В первый раз на склоне отроческих лет?
Отчего и звоны, вечер у церквей,
Словно стаи сизых, ранних голубей,
Только научённых крылья подымать,
Сердцем не забывших голубицу-мать?
Отчего ты, вечер, заманил меня
Пристальной улыбкой серого огня?
Покажи мне облик, серый вечер мой!
Распахни свой облак, свитый полутьмой!
Подойди же ближе. И еще. Вот так.
Загляни в глаза мне, в мой заветный мрак.
Разве ты не видишь: серые глаза,
Только в самой дали прячется гроза.
Обними нежнее. Окружи совсем,
Чтоб я стал недвижим, как пустыня, нем.
Чтобы только были вечер, я да ты
Тут над колыбелью маленькой мечты.
11. Марево
Сделал меньше малый терем,
Сумрак гуще, ниже свод.
И шепнул: «Давай поверим!».
Покидая небосвод.
Засмеявшись серым глазом
Брату-вечеру в ответ,
Начал счет я: «Раз!» И разом
Вспыхнул тихий серый свет.
«Два!» И в зыбкой колыбели
Просыпается дитя.
Щеки сонные зардели.
Ищет, ручками метя.
«Три!» И мать склонилась гибко
Голод грудью утолить.
У двоих цветет улыбка,
Третий — краше в гроб валить.
Вечер, вечер, вечер! Тише!
Колдовства не нарушай!
Долетает шепот свыше:
Ночи — «Здравствуй!», мне — «Прощай!»
12. Ясность
Пронизáла душу ясность созерцанья.
Как дождем, омыла дальние углы.
Освежила бурей первого страданья,
Разорвала скопы ядовитой мглы.
И взираю странным, онемелым оком
На позор звериных, разоренных нор,
Где былые годы низменным потоком
Пробегали мутно, потупляя взор.
И внимаю сердцем чистоту и ясность
Предо мной лежащих голубых высот,
Где промчится, с вечным утвердив согласность,
Дней моих грядущих просветленный лёт.
13. Море
Уплывайте, уплывайте, дальше, дальше, облака,
Чтоб лазурь была как море, а не узкая река.
У меня душа как море, полноводный океан,
Что под льдинами синеет у полярных белых стран.
С каждым часом льдины тают, обнажая синеву.
Вот последняя лепечет: «Не растаю, уплыву!»
Но от солнца золотого никогда не уплывет
То, что зной его могучий на погибель обречет.
Льдина тает, расширяя каплей малою простор,
Только море, только небо и взирающий мой взор.
Все, что было мелким, низким, сметено, унесено,
Светит чистая пустыня, в вечность зоркое окно.
Все, что мучило, томило, теснотой своей гнело,
Все развеял вольный ветер, далью моря унесло.
Только волны ходят вольно, как хотят и где хотят,
И серебряные брызги к небу синему летят.
Только я гляжу, не веря широте морской души:
Неужели эти дали из моей идут глуши?
14. В лесу
Слышу стон твой издалече,
Вижу: плачешь на земле,
Колыхают слезы плечи,
Скорбь застыла на челе.
И целуешь вереск алый,
Припадаешь и опять
Подымаешь крик усталый
К синю небу возлетать:
«По траве ходил по этой,
На цветы лесов глядел.
Сердца ласковой заметой
Сколько сосенок одел.
Как питался, любовался,
Красотой лесною жил;
Голос звонкий отдавался,
С эхом вспыльчивым дружил.
А теперь — леса красивы,
Или нет — не вижу я.
Слышишь ты мои призывы,
Там, в теснинах бытия?»
«Слышу, верная подруга!
И хожу, хожу вот так:
Одного того же круга
Обивая известняк.
Выпускают чередою
По дорожке погулять,
Чтоб натянутой уздою
Вольным сердцем помыкать.
Шагу малого налево,
Ни направо не ступи,
А беспомощного гнева
Силу острую тупи.
Вот хожу и вспоминаю
Лес зеленый да тебя.
А тоска моя шальная
Ходит рядышком, знобя.
Слышу стон твой издалече.
Вижу: плачешь на земле.
Подыми-ка к небу плечи,
Сгладь морщины на челе!
И окинь свободным оком
Красоту и бытиё.
Все ль твое в лесу высоком?
А твое, так и мое».
15. Поэт
Я рассказал, косноязычный,
Природы яростную глушь.
И был отраден необычный
Мой быстрый стих для ярких душ;
Я рассказал наивным слогом
Святой причастие любви
И промолчал о тайном многом,
Сокрытом в плоти и крови;
Я рассказал бессвязной речью
Народа сильного беду,
Взманивши гордость человечью
Сорвать железную узду.
Теперь иное назначенье
Открылось духу моему,
И на великое служенье
Я голос новый подыму.
Да будет свят и непорочен
Мой целомудренный язык,
Как взгляд орла седого, точен
И чист, как снеговой родник.
Да будет всем всегда понятен
Судьбою выкованный стих,
Равно вчера и завтра внятен,
Равно для юных и седых.
Да будет щедр и безразличен
Для всех сияющий мой свет,
Когда святым огнем отличен
Я, волей божьею поэт.
ВОЛЯ
1. Воля
Здравствуй, воля!
Наивная, как юная невеста,
Пугливая, как лань лесная,
Пьянящая,
Как первое осеннее вино.
Опять ты облекла меня,
Вошла и в кровь и в плоть мою,
В глаза мне поглядела так призывно,
Что закружилась сладко голова,
И на траву склонил я жертвенное тело,
Где желтые и красные огни
Кленовых листьев раскидала осень.
Такая ж ты, но для меня другая.
Все так же ты объемлешь мир,
Сверкаешь солнцем
И в лесу живешь,
Где каждый лист тобою дышит,
Колеблемый осенним ветром.
Но миру ты нужней, чем мне,
Но солнце светит всем, как мне,
И лес хранит тебя для всех,
Не только для меня,
Стихийного, смеющегося зверя,
Каким была душа моя,
Пока не наступила эта осень.
Так мало совершилось — так же много.
Я только десять дней не видел солнца,
Тобой сверкающего, воля;
И столько же ночей не видел неба,
Простертого тобою, воля;
Я только десяти рассветов
И десяти вечерних зорь не видел,
Затепленных тобою, воля;
Я только десять дней баюкал стены
Невольничьей докучной песней,
Пропетою тобою, воля, —
И вот душа уже другая,
Берет от жизни впечатленья
Прямей, задумчивей и проще.
Так листья, ливнем благодатным
Омытые, берут прямее
Лучи от жизненного солнца.
И стали:
Слышнее детский голос,
Понятнее седая старость,
Невыносимее людская скудость,
Своя мудрее совесть,
Сильнее вялый разум,
Мои пути виднее,
Ценнее жизнь,
И смерть доступней,
И ярче огненные листья;
Зажженные тобою, осень,
И ближе ты, возможность жизни,
Воля.
Здравствуй, воля!
2. Детство
Я в том лесу, где детство протекло,
Такое вольное,
Так хорошо и верно знавшее
Искусство жить в игре веселой,
К чему теперь лишь робкими шагами
Я приближаюсь, опыт тяжкий
Неся в окрепшем сердце.
Он тот же, мой сосновый лес.
И время
Лишь выше подняло стволы седые,
Лишь ближе молодой сосняк
Согнало к белому оврагу,
Который был таким большим,
Когда на дне его я бегал детскими ногами,
И маленьким таким теперь лежит передо мною
Как будто удивленный старому знакомцу,
И вовсе не глубокий.
Иду тихонько, вглядываясь в чащу,
Прислушиваясь к чьим-то голосам,
Как прежде, полнящим весь гулкий лес,
И знаю, что нельзя назвать их птичьим пеньем,
Ни шелестом засохших веток,
А только тихими лесными голосами.
И вдруг средь них звучит мой прежний голос,
И за стволами низко у земли
Мелькает белое и быстрое пятно,
То исчезает, бросившись на землю,
То снова мечется — болотный огонек,
Зовущий за собой неведомо куда
По зарослям зеленой топи.
Куда? Не знаю. Знаю — на приволье,
В лесные чащи и поля пустые
Под синим небом жизни,
В море, гулкое, цветное море —
Туда так весело и просто
Бросаюсь я и отдаю всего себя,
Как этому лесному сновиденью.
ОСЕННИЙ ВИХРЬ
1. Вступление
Как взлетают эти листья
К небесам пустым;
Как себя роняют листья
Вихрем золотым, —
Так стихи к тебе взлетают
Из моей глуши;
Так смолкают, тлеют, тают
В мировой тиши,
Чтоб глаза твои седые
Потемнеть могли;
Чтоб огни земли рудые
И тебя зажгли;
Чтоб и ты опять дрожала,
Стала бы не та,
Чтобы ты сама сказала:
Осень — красота.
2. Вихрь
Ты опять ко мне приникла,
Ты опять меня взяла.
Вихрем огненным возникла,
Миг замедлила, утихла,
Острым пальцем поманила,
Серым глазом ослепила,
Меч лучей своих вонзила,
Сердце вольное зажгла.
И взлетела вихрем, вихрем.
Вьешься, вьешься в вышине;
Манишь ввысь слепящим вихрем,
В золотом летишь огне;
Стрелы, сыплемые вихрем,
В небе светятся — не мне;
Листья, сорванные вихрем,
Вихрем падают ко мне.
3. Осень
И несешься в диком танце —
Быстрым оком не догнать.
Только в девичьем румянце
Страх у зорек увидать.
Только в лиственном багрянце
Горесть леса угадать.
Выше, выше, выше в синь,
В синеву своих пустынь!
Сердце, стой! Не бейся. Стынь.
Сердце, стань! Алеют раны
Умирающей зари.
Осень смотрит в эти страны
На леса твои. Смотри.
Осень льет свои туманы
На поля твои. Умри.
Вот летит душа Смугляны,
Дочь последняя Зари.
4. Пожар
Ты прошла по этим странам,
Ты зажгла мои леса;
Ты окутала туманом
Золотые небеса;
Ты овеяла дурманом
Дикой воли голоса.
Вон береза золотится,
Зеленела не она ль?
В желтом золоте гнездится
Жизни тающей печаль.
Вон осина розовеет.
Не была ли зелена?
Каждый лист тоской хмелеет,
Ветка каждая хмельна.
Вон и клен, омытый кровью,
Уж не клен ли не зелен?
Нестерпимою любовью
Весь, высокий, истомлен.
Ты зажгла свои пожары,
По моим прошла лесам;
Ты свои творила чары
По моим же небесам;
Ты моей не знаешь кары,
Так узнай: горю я сам.
5. Горящий лес
С каждым часом нестерпимей
Леса пламенного жар;
Нет тебя неутомимей
В создаванье лютых чар;
Нет тебя неугасимей,
Этой осени пожар.
Желто-алая завеса
Заслонила эти дни;
Дебри сумрачного леса
Лижут пестрые огни;
Глушь елового навеса
Шепчет веткам: «Отгони!»
И не только здесь, где алость
Ослепительна очам,
Но везде невнятна жалость
Этим яростным огням;
Всюду им чужда усталость,
Всюду твой горящий храм.
Лишь обугленные ели
Тьму зеленую хранят;
Но огни кругом взлетели,
В зелень темную летят,
И далекие метели
В вихре огненном гудят.
6. Огонь
Унесла меня. Сковала
Огненным кольцом лесов.
Желто, рыже, буро, ало —
Гул слепящих голосов.
Желтизна кричит: «Ослепни!»
«Сгинь!» — мне ржавчина кричит.
Листья бурые — как слепни.
В сердце алый цвет стучит.
Где ты? Где ты? За лесами?
Где ты, где? Явись! Вернись!
Я измучен голосами,
Все огни во мне слились.
И один огонь великий
Из лесов моих к тебе
Неужели, буйноликий,
Не дойдет в своей мольбе?
Неужели не осветит
Тот огонь твое лицо,
Пред которым тихо светит
Огневых лесов кольцо?
И в пустынях глаз спокойных
Не зардеет ничего
От его метаний знойных
И от алых стрел его?
7. Обручение
«Затомила вихрем диким.
Полно мчаться. Отпусти.
Я опять хочу быть тихим,
Не огонь, цветы нести».
«Нет. Ты мой. Ты мой. Ты слышишь?
Видишь обруч? Вот, надень.
Ты моим дыханьем дышишь,
От моих лучей твой день».
«Коли так, умчи скорее!
Мчи скорей. Еще. Вот так.
Чтобы только реки, рея,
Прорезали сизый мрак,
Чтобы только от горящих
Золотых моих лесов
Долетал в огнях летящих
Гул осенних голосов,
Чтобы только в час вечерний
Душу сумерек я знал
И Смугляны между терний
Лик скорбящий созерцал».
8. Лик Смугляны
Лик Смугляны — это женский,
Это вечный женский лик,
В ком сокрыт огонь вселенский,
Кем любовный час велик.
В ком душа тоски вечерней,
Сердце женских всех скорбей,
Кто ребенка суеверней
И пугливей голубей.
Эти девушки, которых
Никогда я не любил,
У Смугляны в тихих взорах
Схоронили алый пыл.
Эти женщины, которым
Я дарил себя на миг,
Лишь ее взирают взором
На тоску своих вериг.
Лик Смугляны — он со мною.
Мчи. Метай. Убей. А он
Вечно смотрит глубиною
Сквозь закатный небосклон.
9. Закат
Но когда своей косою
Заметешь и небеса;
И одной твоей красою
Будет всякая краса;
И одной моей тоскою —
Золотые голоса;
И одной твоей рукою —
Все горящие леса,
Поманившей за собою
На такие чудеса,
В вихрь зажженного судьбою
Огневого колеса, —
Лик Смугляны, лик Смугляны
Затемнит свои черты;
Закатится за туманы
Поднебесной высоты;
И покинет эти страны
Плена, мук и маеты,
Где в сияющие раны
Нестерпимой красоты
Зори выльют на поляны
Кровь загубленной мечты.
Так погаснет лик Смугляны,
Если так захочешь ты.
10. Плен
Но не хочешь ты, не хочешь,
Далека и холодна.
Только мороком морочишь,
Только маревом сильна.
Только плен тебе отраден,
А на волю — никогда.
Только к песням слух твой жаден,
Только мчит твоя звезда.
Все на свете выносимо,
И тяжелый самый плен,
Если только воля зрима
Из теснин сомкнутых стен.
Если только сердце знает,
Что еще, еще — и вот
Солнце в очи засверкает,
Долгожданное придет.
Если ж сладостной надежды
Никогда в темнице нет,
Пусть глаза мне скроют вежды,
Как сокрыли стены свет.
Пусть я сгину в подземелье,
Жизнь в могиле утаю,
Но твое глухое зелье
Не допью, а сам пролью.
11. Листья
Вот порыв — и я на воле,
На сырой земле лежу.
Мчится вихрь в осеннем поле.
Вижу. Сердца не бужу.
Вижу: крылья пролетают.
Мимо. Вдаль. В огонь зари.
Листья грудь мне осыпают,
Только листья — посмотри.
Захотел — и совершилось.
Разорвал кольцо-огонь.
Где оно со мной кружилось,
Только след его погонь.
Только ветер тихокрылый
Вихри малые с земли
Подымает, чтобы силы
И последние сожгли.
12. Поздняя осень
Он упал. И я злораден,
И топчу его красу.
Вихрь осенний! Мне отраден
Дым в обугленном лесу.
Все, чем ты горел, метался,
Вот лежит у ног моих.
От красы твоей остался
Только мой горящий стих.
Да на сердце в самой дали
От метаний огневых
Боль стихающей печали
Тлеет в радостных живых.
Да на ветках почернелых
Леса темного остóв
Теплит искорки несмелых
Догорающих листов.
РАДУГА
1. Синяя
Глубина твоей стихии — синева.
Цвет души твоей летящей — синева,
Темнота твоих мгновений — облака.
По твоей моря тоскуют синеве,
Во твоей светила светят синеве,
И плывут в тумане синем все века.
Что лила себе во взоры? — Синеву.
Что сказала васильку полей? — Сорву!
Жизнь твоя — привольно синяя река.
В небесах чего так мало? — Синевы.
Желтизны зачем так много у травы?
Только синь твоих безмолвий глубока.
Чем глядишь на жизнь цветную? — Синевой.
Чей я, синяя? Ты знаешь, знаешь! — Твой.
Лишь в тебе мне жизнь едина и легка.
2. Смуглая
Сыпься, сыпься, белый снег!
Тем смуглее будет бровь,
Тем алее будет кровь.
Мчи нас, мчи нас, конский бег!
Тем острее будет бровь,
Тем быстрее будет кровь.
Бейся, бейся, женский крик!
Тем теснее будет кров,
Тем страшнее встречный ров.
Прячься, прячься, смуглый лик!
Тем любовней будет кров,
Тем внезапней скаты рвов.
Сыпься, сыпься, пышный снег!
Ложе снежное готовь,
Чтоб нежней легла любовь.
Мчи нас, мчи нас, конский бег!
Горячи густую кровь,
Чтоб быстрей несла любовь.
3. Белая
Как пряма и как строга,
Как стройна и как бела!
Белизну ты где взяла?
Пред тобой серы снега,
Пред тобой зима смугла,
Белизну ты всю взяла.
Как бела и как горда,
Как смела и как светла!
Пред тобою тает мгла.
Но по жилам кровь-руда
Алым зноем протекла,
Сердце счастьем залила.
Для кого твоя рука
Перстень девичий сняла,
Страсть того стрелой прожгла.
И, как твой огонь жарка,
По щекам и у чела
Белым пеплом пролегла.
СТИХИ О СВЯТОЙ ЛЮБВИ
1. «Святая славится любовь…»
Святая славится любовь
Простым сплетеньем робких слов,
Ручьем бесхитростных стихов.
Их тело — камень, пламя — кровь.
Они нежданностью ясны
И незаконченны, как сны.
Они тройные: три строки.
Грустит невеста — первый стих,
Любимых двое — два других.
2. «Печать божественной руки…»
Печать божественной руки
Легла не многим на чело.
Его чело ее несло.
Он был спокойный властелин
Природы, солнца и луны,
Печальной осени, весны.
Он был во всем и был один,
Он миру целому внимал
И тайну в очи целовал.
Он знал безветрие небес,
Дыханье бурь и гул валов,
Он слышал много голосов.
Ему шептал и верил лес,
Ему волну несла река,
Над ним летели облака.
Он время вел и каждый миг
Сам зажигал и сам гасил,
Любя рождал и хоронил.
Железной тяжести вериг
От детства гордо не надев,
Он был ягненок, змей и лев.
3. «Она, нетронутая лань…»
Она, нетронутая лань,
На перепутье бытия
Стояла, робость затая.
Слепая жизнь живую дань
Безглазым идолам-камням
Ее готовила во храм.
Но смутно, смутно, словно сон,
Невнятной грусти змейка-нить
Кралась ей душу перевить.
И райских струн неясный звон
Манил ее к сиянью дня,
Огонь незажженный храня.
На солнце взоры устремив,
Она жила в тиши пустой
У входа в терем золотой.
Богаче, чем морской прилив,
Она несла в себе алмаз
Стремящих к счастью темных глаз.
Но, как пустыня без воды,
Забыла запахи цветов,
И мощь корней, и вкус плодов.
О вы, кто духом молоды,
Вставайте, будьте как она,
Все чаши выпейте до дна.
4. «Так темен, темен вечер был…»
Так темен, темен вечер был.
Так долог был вечерний час.
Огонь закатный в муках гас.
В кошмаре душный воздух плыл.
Дорога шла, все шла, устав,
Полями, лесом, между трав.
Лохматой грудой стал курган,
И стая сосен, старых слуг,
Над ним сковала верный круг.
Они пришли, когда туман
Куренья белые кадил
И вечер за горы уплыл.
Перед заветною чертой
Коснулся душ людской испуг,
Но сосны разомкнули круг.
Природа с ласкою простой
Склонилась к ним, седая мать,
Детей привыкшая ласкать.
Глаза просторные открыв,
Он ясно близкое постиг,
И зажигал, любуясь миг.
Она, вся — нега, вся — порыв,
Таить смятенья не могла,
Себя на радость отдала.
Он руку взял и взял ее,
Так близок стал, так был далек,
Так странен трепет теплых щек.
Лицу ее — лицо свое…
Двойная вспыхнула душа,
Как мир весенний хороша.
Ликуйте все, кому дано
Носить огонь и зажигать
Судьбой рожденное сверкать!
Зарею небо зажжено.
Вонзился в небо первый луч,
Так нежно ал и так певуч.
Они зажгли свои костры,
Огни слились в один язык,
И в нем метнулся чей-то лик.
Слиянье брата и сестры —
То было первое родство,
Вселенской жизни торжество.
5. «Так прилетело утро к ним…»
Так прилетело утро к ним.
И с утром ангел прилетел,
Готовя светлым их удел.
Он был чудесным и нагим,
Без пола, зависти и слез,
Нежнее, чем стволы берез.
Два снежно-белые крыла
Пространство отдали ему.
Он был подвластен лишь тому,
Чья жизнь над жизнями была
Предвечным, чистым родником
И первым всех огней огнем.
Едва лучи своих лампад
Заря на небо принесла,
Они увидели посла.
Сверканьем стал их ясный взгляд,
Тела — вселенной, Богом — дух,
И мрак земли для них потух.
Им очи ангел отворил,
Расширил теплые сердца,
Чтоб свет небесного лица
Перенести хватило сил.
И мир, сияя, им предстал
Без жадных, темных покрывал.
Прекрасен был их первый день,
Прекрасней всех пришедших дней,
Смелее всех и всех ясней.
И Бог сказал земле: «Одень
Одежду лучше всех одежд,
Милее девичьих надежд».
6. «Как хорошо владыкой быть…»
Как хорошо владыкой быть
Не только неба и цветов,
Но всех желаний, чувств и слов.
Как хорошо в себе носить
Всю власть, носить в себе одном,
Над телом, духом и умом.
Как хорошо рабыней стать
Того, кто все в себе несет,
Кто все дает и все берет.
Как хорошо себя сжигать
У золотого алтаря
Тебя зажегшего царя!
7. «Трепещет пламенный закат…»
Трепещет пламенный закат.
Все небо в желтом янтаре,
Вечерня служится заре
Среди сияющих палат,
И от зенита до земли
Не ходят тучи-корабли.
Вечерню слушая, стоит,
Стоит он в поле на огне,
На темном, старом валуне.
Лучами храм небес залит.
Душа лучами залита.
Весь мир — безмолвные уста.
«Приди», — он медленно сказал
Кому-то жадному, кто был
Над ним в пожаре алых крыл.
И темно-красный жаркий вал
Его, сказавшего, увлек
В кипящий пламенем поток.
Когда последний луч погас,
На небо сумерки взошли
И звезды бледные зажгли,
Тогда погас последний час
Небесно-белых первых дней,
Настали дни иных огней.
8. «Он к ней пришел и ей сказал…»
Он к ней пришел и ей сказал:
«Иди со мной. Тебя люблю.
Тебя любовью окрылю».
Шла ночь в тумане покрывал,
Когда к реке они пришли
И поцелуем мир зажгли.
Нет! Нет! То был не поцелуй,
То был огонь нездешних сфер,
Предел сознанья, чувств и мер.
Он создал в них потоки струй,
Горячих, острых, как металл,
Он их уста огнем сковал.
Еще. Еще. Раскрыт кивот.
И близкий Бог в глаза глядит.
Он рад. Он знал. Он так велит.
Объятья рвутся. Миг растет.
Сверкает тело. Всё — одно.
Всё — глубь, достигнутое дно.
Весь мир — живое существо,
Двояко целое. И в них
Оно истратилось двоих.
Так родилось еще родство:
Отныне мужа и жены
Телами души зажжены.
9. «Рассказ простой, как мир и Бог…»
Рассказ простой, как мир и Бог.
С простой душой рассказан он,
Как рассказуем детский сон.
С прологом сходен эпилог:
Стихом, повторенным здесь вновь,
Святая славится любовь.