Песни и думы
Нищ и светел, прохожу я и пою.
Русь
Русь! Что больше и что ярче,
Что сильней и что смелей!
Где сияет солнце жарче,
Где сиять ему милей?
Поле, поле! Все раздолье,
Вся душа — кипучий ключ,
Вековой вспененный болью,
Напоенный горем туч.
Да, бедна ты, и убога,
И несчастна, и темна,
Горемычная дорога
Все еще не пройденó.
Но и нет тебя счастливей
На стремительной земле,
Нету счастья молчаливей,
Нету доли горделивей,
Больше света на челе.
У тебя в глуши родимой
Люд упорней, чем кремень,
Гнет терпел невыносимый
В темной жизни деревень.
У тебя по черным хатам
Путом жилистой руки
Дням раздольным и богатым
Копят силу мужики.
У тебя по вешним селам
Ходят девушки-цветы,
Днем не смаяны тяжелым,
Правдой юности святы.
Горе горькое изжито!
Вся омытая в слезах,
Плугом тягостным разрыта,
Солнцу грудь твоя открыта,
Ты придешь к нему в боях!
Гаданье
Распахнула дверь резную,
Снег полночный заскрипел.
На поляну ледяную
Белый месяц поглядел.
Побежала на поляну
Красна девица-краса.
По цветному сарафану
Распустилася коса.
«Ты скажи мне, месяц белый,
Кто мне сужен, присужен?»
Недвижим оледенелый
И высокий небосклон.
«Ты кивни мне, месяц ясный,
Если будут сваты к нам!»
Возлетает зов напрасный
К молчаливым небесам.
«Ты не хочешь, месяц милый,
Отвечать мне! Неужель
До безрадостной могилы
Буду я как в поле ель?»
В горе руки заломила,
Слезы искрятся, бегут.
Но в слезах красавиц сила, —
Улыбнулся месяц тут.
И сквозь слезы видит дева:
Он кивает с облаков,
Справа, справа, а не слева, —
Много будет женихов!
Сваты
В жемчуга да замуруды
Обрядилася Краса.
Звякнут гусли-самогуды,
В пляску вылетит коса.
Ручкой лебедь лебединой
Возмахнет да поведет —
Сердце всякое кручиной
Да любовью изойдет.
Отплясала. Приустала?
Нет! Пора дары принять.
Вот подходит сват Сусало,
Ну сверкать да ну блистать.
Но Краса, зажмурив очи,
«Отодвинься», — говорит,
И подходит сват Книгочий,
Две Псалтыри волочит.
Но Краса уж машет ручкой:
«Волоки, да мимо, сват!»
И уж скрючен закорючкой
Сват Подьячий средь палат.
Но Краса краснее мака:
«Разогнись да отойди!»
И подходит сват Вояка,
Панцирь блещет на груди.
Но Краса ему с упреком:
«Мне и твой жених не мил!
Скольких смял ты конским скоком,
Скольких палицей побил?»
Вьюнош юный, лучезарный
Отвечает поперечь, —
Грудь в кольчуге золотарной,
Весь сияет с ног до плеч.
«Убивал я, да недаром,
Я за Русь разил врагов,
Чтоб твоим волшебным чарам
Дать дорогу из оков».
Отошли в сторонку сваты,
И потупилась Краса:
«Открывай гостям палаты,
Землю, море, небеса!
Не за облаком летучим,
Не в лазури голубой,
Обручаюсь я с Могучим
На своей земле родной».
Витязь
На распутье витязь дикий
Прискакал.
Камень древний, темноликий
В даль вещал:
«Смерть направо, плен налево,
Прямо бой.
Встанет огненная дева
Пред тобой».
И летит со смехом витязь
В путь прямой, —
Ветры поля! Так стремитесь
Вы домой.
За кочевья кучевые
Сизых туч,
Где небес крутые выи
Режет луч.
Горы витязю — пороги,
Лес — ковер.
Не видал такой дороги
Божий взор!
Не слыхал такого лёта
Мир земной!
Неба прервана дремота,
Вздрогнул зной.
Свищет лук, взлетают стрелы,
Мчится конь.
Вдруг алеет полдень белый:
Дым, огонь.
Встала огненная дева,
Дали нив
Блеском яростного гнева
Озарив.
Витязь ринулся с разбегу,
Бой сверкнул.
О, к какому мчишь ты брегу,
Алый гул?
О, куда пробьешь дорогу,
Витязь, ты?
Не к заветному ль порогу
Красоты?
И не к светлым ли истокам
Бытия,
Где добро не под зароком
Забытья?
Вертодуб
О молодость, о буйность!
О хмель славянских глаз!
И речек тихоструйность,
И снежных гор алмаз.
Неведомые! Любо
Стоять вам на краю
И деда Вертодуба
Звать громко в жизнь свою.
Вы помните, как в сказке
Вертел дубами он,
И в этой ветхой маске
Вам слышен новый звон.
Эй, рвите их с корнями.
Столетние дубы!
И смело с топорами
За сруб святой избы!
Великой и просторной
И светлой. И для всех.
Чтоб гул стоял задорный,
Гремел весенний смех.
Чтоб дед в гробу дубовом
Под насыпью веков,
Встревожен громким зовом,
Сорвал оковы снов.
И глубину земную
По-старому тряхнул,
На молодость хмельную,
Хмелея сам, взглянул.
И, рухнув в землю снова,
Обрушил за собой
Всю тьму земного крова,
Проклятую судьбой.
В степи
Я молод, волен, сыт и весел,
В степях иду, степям пою.
Цветною тканью занавесил
Кибитку зыбкую мою.
Цветною тканью скрыл от зноя
Красу Увепы. Сам иду.
Сон тешит тело ей парное,
Любовь темнит ей кровь-руду.
Качают кони шатер уютный,
И ветер чешет гривы им.
В степи мне ветер всегда попутный,
Всегда ложится путь за ним.
Не вью гнезда я своей Увепе,
Кибитка нам всех лучше гнезд.
Вверху лишь небо: днем как степи,
А ночью — пестрое от звезд.
Идти устану — в кибитку лягу,
И сами кони повезут.
И с губ губами хмельную влагу
Тяну, а бусы в сердце бьют.
Житье степное, весна степная!
Иди — люби, люби — иди…
Перед глазами лишь ткань цветная,
Лишь солнце ходит впереди.
Сирень
Сирень в цвету тяжелом,
И запах как дурман.
А там, по горам голым,
Седой, ночной туман.
Чуть виден месяц острый,
А светит на сирень,
На твой платочек пестрый
Из русских деревень.
Ты смотришь, как черница
В стенах святых скитов,
А тут сирень-синица
Поет без голосов.
Пойди ко мне поближе…
Цветистое крыло
Сирень опустит ниже:
Для нас ведь зацвело.
Двуострый полумесяц
Все небо обойдет…
Ты знала ли май месяц?
Узнай! Душа замрет.
Дождевик
Дождик вешний, реденький
Город окропил.
Гнется нищий седенький
На углу без сил.
«Ты куда, откудова,
Старичок, скажи?»
— «С неба белогрудого,
С голубой межи».
«Кто же с неба дальнего
В город попадет?»
— «Не смущай печального!
Видишь — дождь идет».
«А о чем печалится
Дождевик седой?»
— «Скоро ль мук убавится
У земли родной».
Осенняя царевна
О, золотая благодать,
О, крылья осени напевной!
Я весел сердцем. Я опять
Дружу с осеннею царевной.
Она, играя и шаля,
Бежит, и пальцы тонки-тонки.
И все леса и все поля
Живут в сияющем ребенке.
И бег ее — победный ход
Царицы за земною данью.
Суровый Спас своих невзгод
Завесил скуку синей тканью.
Плоды дерев и виноград
Земля с последними цветами
Несет обильно. Буйный лад
У балалаек над лесами.
Играют ветры, струны рвут.
И песнь осенняя, развея
Неволи призрачный уют,
Поет все громче и новее.
Пустая келья
Конь у ворот, и келья дверь открыла:
Пустынно, тихо и мертво.
Вошел и жду. В окне поет уныло
Осенний ветр: зовет кого?
Конь ускакал, и келья дверь закрыла.
Один я, трепетен и нем.
Там в поле прошлое поет уныло,
Я не один: но с кем же, с кем?
Снег
Огонь осенний сжег леса,
И убран чахлый хлеб с полей.
Голодный ветер злей и злей
С земли кричит под небеса:
«Дай снега! Снега дай земле!»
Но неподвижна синева,
И бьется ржавая трава
И день и ночь в холодной мгле.
Ковер-самолет
Мой ковер-самолет, мой ковер-самолет!
Ты проносишь меня в самом сердце высот,
Вышний ветер в лицо освеженное бьет.
Как поля широки, как снега глубоки,
Как схоронен легко синий трепет реки,
Как белы сединами леса-старики!
И как тихо алеет чуть видный восток,
И как робок и сер деревенский дымок,
И как всякий поселок в снегах одинок!
И какая кругом цепенящая тишь!
Будто в сон мертвеца-великана глядишь,
Будто кладбищем жизни вселенской летишь.
Улетай, уноси, мой ковер-самолет!
Мчи еще и еще в самом сердце высот,
Чтоб годам и пустыням запутался счет.
Чтобы страхи, и страсти, и мысли земли
Только легким узором в пространстве легли,
Как песчинки лучей в освещенной пыли.
Чтоб несчетных событий рассыпалась сеть,
Чтоб просторной душой навсегда осмелеть
И бесстрастно на мир распростертый смотреть.
Река жизни
Летят метели, снега белеют, поют века.
Земля родная то ночи мертвой, то дню близка.
Проходят люди, дела свершают, а смерть глядит.
Лицо умерших то стыд и горе, то мир хранит.
Роятся дети, звенит их голос, светлеет даль.
Глаза ребенка то счастье плещут, то льют печаль.
Смеется юный, свободный, смелый: мне все дано!
Колючей веткой стучится старость в его окно.
Бредет старуха, прося заборы ей дать приют.
Судьба и память тупой иголкой ей сердце рвут.
И все, что было, и все, что будет, — одна река
В сыпучих горах глухонемого, как ночь, песка.
«Метели пели на полях…»
Метели пели на полях,
Свистели, бились и неслись,
И Русь в метелях, Русь в снегах
Глядела в сумрачную высь.
Там хаотических времен
Еще стоял зловещий стон,
И мрак и скорбь со всей земли
Ночные Ангелы несли.
Мой конь был плох, возница глух,
И сани ветхие седы.
И ворон вдруг пугал мой слух —
Вещун несчастья и беды.
Дороги русские грустны,
И колеи занесены,
Всю ночь не будет деревень,
Невероятен новый день.
Весна«Застрекотала птица в голых ветках…»
Застрекотала птица в голых ветках.
И люди в темных, тесных клетках
На солнце, к окнам, как ростки,
От вешней тянутся тоски.
И ты, росток, стремительный и дикий,
Ты, сердце, пламенные клики
Услышав в небе над собой,
Сорвавшись, мчишься в светлый бой.
Рассвет
Как сумерки тихи, как ночь еще темна!
Но уж пугливы стали птицы ночи.
Им первым неизбежность ясности ясна,
Смутясь, вращают слепнущие очи.
Уродливы и злы, сцепили дружный круг,
Нахохлившись, сидят — и дыбом перья.
И колет медленный предутренний испуг
Личины лжи, обмана, недоверья.
Еще иная, изогнув зловещий клюв,
Перебирает клочья кожи с кровью,
Но уж, седые космы в сумрак окунув,
Пригнулась ночь к сырому изголовью.
И, костенеющих не опуская век,
Тоскливо смотрит в облака востока,
Где нежная заря поит истоки рек
Огнем взлетающего солнцеока.
Конь
Я вижу сильного коня.
Он над обрывом спину гнет
И зло копытом камень бьет,
Так негодующе звеня.
Над ним просторный горный склон,
И ноги силой налиты.
Так отчего ж не мчишься ты
Наверх, под синий небосклон?
Движенья верные тесня,
Стянув два крепкие узла,
Веревка ноги обвила:
Я вижу пленного коня.
Неотвязная картина
День тяжелый, мутно-серый
Настает.
Кров земли одервенелой
Плуг дерет.
Десятину распахали
В серый прах.
Петухи кричать устали
На плетнях.
Сохнут вскопанные комья,
Мрет трава.
Даль безлесья и бездомья
Вся мертва.
Лихо вьется по дороге
Злая пыль.
Это вымысел убогий
Или быль?
Вечер на Волге
Заря смежает очи.
Уж крылья дальней ночи
Над Волгой шелестят.
Друг друга чайки кличут,
Последнюю добычу
В рябой волне щемят.
Ровнее, глаже, ниже
Ложится берег рыжий
На синий плат реки.
А темный берег тушит
Лучей цветные души
О влажные пески.
Гроза
Как стеблями недожатыми,
Вея молньями крылатыми,
Пронеслась
И, спускаясь небоскатами,
В даль впилась.
Громыхая тяжким грохотом,
Колыхая воздух рокотом,
Небо жгла
И со вздохами и хохотом
Отошла.
Как невиданными мрежами,
Над землей дождями свежими
Просвистев,
В мир, лазурью вечно нежимый,
Скрыла гнев.
И, как утренняя лилия,
Скрыв проклятие бессилия,
Свет струя,
Распахнула в жизнь воскрылия
Вся земля.
Печальник
Прошумели дожди и столбами ушли
От реки голубой на равнины земли.
И опять тихий путь в берегах без конца
Вдаль уносит меня, молодого пловца.
Уж и как же ты, даль, на Руси далека!
Уж не будет ли жизнь для меня коротка?
Вон по берегу в гору бредет человек.
Видно, стар, видно, нищ, видно, ходит весь век.
А видал ли края, все ль концы исходил,
Как в последнюю гору поплелся без сил?
Так бери ж и меня, заповедная даль!
Схороню я в тебе вековую печаль.
Уж и как же, печаль, на Руси ты крепка!
Вихрем в песню впилась волгаря-бурлака.
И несешь, и томишь, обнимаешь, как мать, —
Видно, век свой с тобою и мне вековать.
Так пускай же вдали опечалюсь за всех,
Чтобы вспыхнул за мной оживляющий смех,
Чтобы песня взвилась огневая за мной
Над великой, скорбящей моею страной.
Счастье
Новый месяц выглянул с востока:
Воротилось Счастье издалека.
«А и где ж ты, Счастье, пропадало?
За какой горою ночевало?»
«Я томилось, Счастье, в той темнице,
Где к окошку не домчаться птице».
«А куда ж ты, Счастье, путь свой правишь?
А кому ж ты ныне бед убавишь?»
«На тебя, на молодца, путь правлю.
Уж и как утешу да забавлю!»
«Что же, Счастье, путь твой так малéнек
Вкруг полушки, не рублевых денег?
Ты смени-ка путь свой этот узкий
На широкий да великий русский.
Ты пройди-ка большаками землю,
Где непочатые силы дремлют.
Одари-ка всю ее богато,
Расщедрись-ка на ржаное злато.
Уж тогда тебя к себе приму я
В само сердце, как жену родную!»