Пятая книга стихов
Анатолию Константиновичу Лядову с любовью и восхищением
РУСЬ
Странники
Давно обветренные лица
О ветры всей родной земли,
Глаза, летящие, как птицы,
Из-под надвинутой скуфьи;
Шаги, стремительно-прямые,
И посох в каменной руке, —
Так соглядатаи немые
Всю Русь проходят налегке.
Им внятен голос гор прибрежных,
И тишина ржаных полей,
И хохот молний зарубежных,
И света лунного елей.
Им слышен черный труд народа,
И все паденья, взлеты все,
И дружный стон людского рода
По истой правде и красе.
Они ушли, серпы и плуги
Отвергнув — божьи плугари, —
Без палиц острых, без кольчуги,
Святой земли богатыри.
И вот встают, встают пред ними
Деревни, села, города,
И даже главами златыми
Не счесть их странствия года.
То лесом темным, то оврагом,
В снегу по пояс иль в траве,
Они идут — и с каждым шагом
Всё ближе к вечной синеве.
На валунах вздыхая древних,
На перекрестках всех молясь,
Сказуя повести в деревнях,
Плетут пути святого вязь.
И где-нибудь в дороге долгой
Услышат с выси голоса:
Проститься с Русью, с тихой Волгой,
Идти теперь на небеса.
И вот когда пред вечным Богом
Положат посохи свои,
Какую правду о убогом,
О нашем скажут бытии!
Нищая
Нищая Тульской губернии
Встретилась мне на пути.
Инея белые тернии
Тщились венок ей сплести.
День был морозный и ветреный,
Плакал ребенок навзрыд,
В этой метелице мертвенной
Старою свиткой укрыт.
Молвил я: «Бедная, бедная!
Что ж, приими мой пятак!»
Даль расступилась бесследная,
Канула нищая в мрак.
Гнется дорога горбатая.
В мире подветренном дрожь.
Что же ты, Тула богатая,
Зря самовары куешь?
Что же ты, Русь нерадивая,
Вьюгам бросаешь детей?
Ласка твоя прозорливая
Сгинула где без вестей?
Или сама ты заброшена
В тьму, маету, нищету?
Горе, незвано, непрошено,
Треплет твою красоту?
Ну-ка, вздохни по-старинному,
Злую помеху свали,
Чтобы опять по-былинному
Силы твои расцвели!
Горшеня
«Волка ведут? Иль поймали оленя?»
Бабы в селе всполошились кругом.
Нет, это с возом приехал горшеня,
Стал в холодок и обтерся платком.
Сам бородатый, глаза голубые,
С лаской народу поклон отдает:
«Здравствуйте, други! Пора, дорогие,
Старым горшкам на покой да в почет!
Вот вам корчаги, махотры, макитры.
Кашники, блюда, щаные горшки.
Глянь: муровал их художник прехитрый:
Ишь распустил завитки да цветки!
Каждый горшок обжигался с любовью!
Тесто замесишь иль всыпешь крупы —
Всё из горшка едокам на здоровье,
Съевши, умнеют, коль были глупы!»
«Мастер ты басни рассказывать, видно! —
Молвит старуха горшене в ответ, —
Коль для почина не будет обидно,
Дай-ка свистульку для внука, мой свет!»
«Есть и свистульки! — горшеня ответил,
И засвистел он в конька-горбунка. —
Внуков кто любит, — давно я приметил, —
Легкой бывает потом их рука!»
Воз обступили хозяйки-молодки,
Знатно горшеня пошел торговать!
Ну да известно: горшок — товар ходкий,
Надо же людям варить и жевать!
Лазарь
Под окно мое, окошко, тихо кáлики пришли,
Смирноглазые, седые, дети бедственной земли.
И про Лазаря запели дружно, ладно, не спеша,
Будто в этом теле давнем трепетала их душа.
Что мне Лазарь, что мне беды, а заслушался и я
Этой песни заунывной, как иного соловья.
Не слова мне пели: пело безголосое житье,
Засмотревшееся в бездну мировое бытие.
Старец нищий и старуха тосковали: где любовь,
Где земли, подъятой к счастью, нераспаханная новь.
Так легко они сплетали испитые голоса,
Будто с пеньем этой песни исходили небеса.
И улыбкою лучистой все морщины их цвели,
Будто нету лучше песни для людей и для земли.
Ивану Никитину
Навеки в бронзу воплощенный,
Задумался над Русью ты.
Какой огонь неутоленный
Сквозь эти светится черты!
Какая сила в темном взоре,
Печаль какая на челе!
Увы! Никто нам не повторит
Твой облик в жизни на земле…
Промчалась жизнь твоя в теснинах
Нужды и тяжкого труда,
Но в самых низменных кручинах
Горела над тобой звезда.
Поэт! Задумчивое пенье
Сияющей души твоей
Вся Русь в великом единенье
Хранит, чем доле, тем святей!
Ты пел нам тишину лесную,
И быта сельского уют,
И степь зеленую, цветную,
Как птицы вешние поют.
Но муки, горе и страданье,
И без просвета, без утех
Несчастной жизни коротанье
Ты пел нам, пел — как человек.
Могучей воли взлет свободный
Сломила вековая тьма
И, как недобрый цвет бесплодный,
Поникла пред тобой сама.
НОВГОРОД
1. София
Недвижна древняя стена
Твердыни мудрости, Софии,
Пять куполов на рамена
Свои воздвигнула она
По воле вечевой стихии.
И вся бела. Как снег чиста.
Лишь над Корсýнскими вратами
Спокойный Спас сомкнул уста —
Чернеют выпукло врата
И ангелами и зверями.
Кругом горели города
И дым несчастий подымался.
Но, величава и горда,
София стала навсегда:
Народ с ней тайно побратался.
2. Монах
Идет монах пузатый,
Сверкая булавой.
А Волхов, дед лохматый,
Качает головой:
«Куда, монах пузатый,
Идешь ты с булавой?
Иль сжег опять татарин
Твой теплый монастырь?
Иль ты, от скуки хмарен,
Бывалый богатырь,
Обапол пивоварен
Пройтись пошел в пустырь?
Ты в длинной белой рясе,
В веригах, босиком.
Тобой себя украсит
Любой купецкий дом.
А в буйном лоботрясе
Ты будишь грусть тайком.
Смотрю я, старый Волхов,
Качаю головой.
Скучаю втихомолку
О дали вековой…
А все же ты без толку
Тут бродишь с булавой!»
3. Волхов
По берегам седой реки,
Не замерзающей зимою,
Лежат болота-старики
Под белой, доброй пеленою.
А за версту или за две —
Неугасающие свечи —
Монастыри на синеве
Горят, поставленные вечем.
Где топь легла, там город был
С далекими окрест Концами.
И тот же Волхов мимо плыл
С такими ж вольными речами.
Давно уж задремала жизнь,
И сгнили терема в болоте,
И слышится: «Аминь, аминь»
В тоскующей ее дремоте.
Позванивать колоколам
С былою силой надо ль ныне?
Замшенный Кремль, Софийский храм
Стоят далеко, как в пустыне.
И в Ярославовых рядах
Старуха толстая, как в сказке,
Разложит сласти на лотках
И дремлет, дремлет без опаски.
Но беляки седой реки,
Не обмерзающей зимою,
Как вечевые старики,
Шумят отвагою немою.
Литва
В зное шел слепец Литвою —
Пламя песен на челе,
Посох, мальчик под рукою
Да гармония в чехле.
Под колосьями томилась
Супесчаная земля,
Из последних сил делилась,
О покое не моля.
Избы мшистые чернели
То под небом, то у вод.
Сосны ржавые да ели
В редкий жались хоровод.
Ветер бегал, злой и жадный,
В желтом облаке песка.
Зорко ястреб беспощадный
Метил жертву свысока.
Долго шел слепец Литвою,
Да не ведал, не видал,
Что пустыней, чуть живою,
Темный путь его лежал.
«Не видать ли где деревни?» —
Он спросил поводыря.
Подымалась силой древней
В нем певучая заря.
И, махнув рукою строго,
Чтоб к обочине подвел,
Сел он тут же, над дорогой,
Снял с гармонии чехол.
Наложил персты как надо,
Растянул, взыграв, мехи
И запел с тоской-усладой
Заунывные стихи.
Под созвучия густые
Сказ летел с иссохших губ
Про годины золотые,
Про зеленый вечно дуб.
И звучало жутко пенье
В одинокой пустоте,
Лишь сквозь бред оцепененья
Ветер злее шелестел.
Да в сухой траве мальчонка,
Озираючись вокруг,
То смеялся звонко-звонко,
То заслушивался вдруг.
ЗАХОЛУСТЬЕ
Захолустье
И здесь, и здесь, в последнем захолустье
Ты, родина моя!
Реки великой высохшее устье
У моря бытия.
Какие волны вскатывали пену,
Какая песнь плыла!
И всё судьба медлительному тлену
Без вздоха отдала.
Дома седые, слепнущие окна,
И люди как дома.
Березы, как надломленные, сохнут
И вся тоска — нема.
И даже звон, всерусский, колокольный.
От боли безголос:
У меди сердце — вестник жизни вольной —
Давно оборвалось.
Песенка провинциальная
Сели мещаночки на приступочке
Потолочь водицу в ступочке,
Скороговоркой похвалить вечер аленький,
Поскулить, у кого жених неудаленький.
Грызут себе жареное семечко,
Хулят теперешнее времечко.
Мимо них петух переваливается,
Потихоньку избушка разваливается.
Волосок за волосиком белится,
Скоро мучка и вся перемелется,
Из-за плечика станет поглядывать
Да худые загадки загадывать
Не соседка какая, бездельница,
А хозяйка сама, рукодельница,
Без косы не приходит которая,
На разруху на всякую скорая…
Уж и только присели мещаночки,
Глядь — лежат на земле бездыханочки.
А другие сидят на приступочке,
Ту ж водицу толкут в той же ступочке.
Пост
Над церковкой старой
Глухие удары
Двух колоколов.
И тянет старушек
Из темных избушек
Вечерний их зов.
Из низкой калитки
В лиловой накидке
Выходит одна.
Соседка нагонит,
Улыбку схоронит,
Печали верна.
Пойдут потихоньку,
Потом полегоньку
Начнут разговор:
Как воск дорожает,
А свечка тончает,
На пчел, видно, мор.
Чиновник в отставке
Навстречу им с лавки
Любезно встает.
До паперти тряской
Дорогою вязкой
Старушек ведет.
У входа судачат,
А нищие плачут
И руки суют.
А звон колокольный
Над жизнью бездольной —
Как ласковый спрут.
Частушка
Как пошли с гармоникой —
Скуку в землю затолкай!
Как пошли по улице,
Солнце пляшет на лице.
Горюны повесились,
Пуще, сердце, веселись!
Выходите, девицы!
Мы любиться молодцы.
Не зевайте, пташеньки!
Стали вешние деньки.
Запевай, которая!
Будешь милая моя.
Рыжая, подтягивай!
Или в горле каравай?
Черная, подмигивай!
Ветер песней задувай.
Ох, гуляем по миру,
Распьянилися в пиру.
Полдень
Везут возы, скрипят колеса,
И сено сыплется в пути.
Ступень небесного откоса
Не хочет солнце перейти.
Стоит в зените, как застыло.
И все застыло. Белый день.
Под всякой веткой приуныла,
Сожгла края и сжалась тень.
Тяжелый воздух покачнуться
Не может сколько уж ночей!
Ослепшим окнам не очнуться
От гнета каменных лучей.
Петух, сиятельный и томный,
Дорогу вздумав пересечь,
До колеи добрел укромной
И в ней засел до синих плеч.
А за калиткой, в чаще яблонь,
Вся в алом, косы распустив,
Дрожит, как будто в зной озябла,
Гневясь, что милый не ретив.
Иду! Иду! Крута дорога,
И полотенце тяжело,
И в кудрях длинных
Волги много.
И солнце грудью налегло.
Еще один бугор — и махом,
Через крапиву, напрямик,
Чтоб, обжигая жарким страхом,
Услышать счастья робкий крик!
Лето
Умолкли птицы. Медлят грозы
Нагрянуть на иссохшие поля,
И на опушке темные березы
Узорных листьев обожгли края.
Урвав у жатвы отдых двухминутный,
Под тенью стога парень-красота,
Почуяв жар в груди своей могутной,
Целует жнице влажные уста.
Река течет лениво и мельчает
У берегов песчаных и мелей.
А ветер в дебрях облачных скучает:
Ему стремленье тишины милей.
Романс
Горят поля в молчанье нелюдимом,
К цветам цветы склоняются пугливо,
Вечерняя земля заманчиво красива.
Будь жестким, сердце, будь неумолимым!
Темнеет день. Любимые к любимым,
Окончив трудный день, спешат неторопливо,
Росою плачет скошенная нива.
Будь жестким, сердце, будь неумолимым!
Ночным крылом прикрытая незримым,
По окнам смерть стучится за поживой.
Последний час трепещет сиротливо.
Будь жестким, сердце, будь неумолимым!
Сельский вечер
Свеял вечер синекрылый
На поля, дорогу и село.
К краю огненной могилы
Без тревоги солнце прилегло.
Стадо с пастбища вернулось
И бредет, ища своих ворот,
Где старуха изогнулась
Иль ребенок с хворостинкой ждет.
В окнах лица испитые —
Эй, заря, румянец наведи! —
А в глазах огни святые,
Как у неба ночью на груди.
На полях снопы нечасты
В золотой щетине поднялись,
И с бугра лесок вихрастый,
Как и смолоду, все рвется ввысь.
Единицей в небе тихом
К югу дружно тянут журавли,
Добрый путь вам! Всё же лихом
Не помяньте горестной земли…
Осеннее утро
Нагорные села лежат в облаках.
Клубятся туманы в долинах и рвах.
А солнце все дышит теплом и огнем,
Сулит подарить ослепительным днем.
Пронзают лучи золотые туман,
И капля за каплей спадает обман.
То высунет ветку береза из мглы,
То мокрая крыша прорежет углы.
Там тень промелькнет, как из давнего сна,
Слышнее для уха, чем глазу видна.
Тут голос прокрикнет, труня над бедой,
И кто-то помашет рукою седой.
То птица провеет трусливым крылом,
То скрипнет телега сырым колесом.
И вдруг, словно небу земли станет жаль,
Блеснет синевою небесная даль.
И, словно гонимый налетами бурь,
Туман полетит, обнажая лазурь,
Являя в лучах, что живет, чем живут,
И дикость растений и сельский уют.
Листопад
Опять летят листы, лелея
Воздушный миг, короткий миг.
И, багрянея и алея,
И в золотом уроне млея,
Осеннецветный лес затих.
Но не уныл и не печален,
А только тих, премудро тих,
Как глубь подземных усыпален,
Где схимник, свят, боговенчален,
Почиет, волен от вериг.
Зимовье
Опять, зеленая, родная,
Ты поседела, Русь моя!
И племя прячется шальное
Под кровлю хилого жилья.
Там, по опушкам, где овраги
Срывают бесконечный лес,
Последний лист, как я убогий,
Взлетел, вскружился и исчез.
Последний свист осенних дудок
Там пролетел и вземь ушел,
И вот стоит, и нем и кроток,
Осенний лес, и сир и гол.
А за кладбищенской оградой,
На новосельях, по гробам,
Довольны зимнею погодой,
Перекрестились смерды там.
Там, на пустых полях, щетина
Прикрасилася сединой…
В стенах, не вырвавшись из плена,
Я тут, проклятый и шальной.
В снегах
Последний день глухого грудня,
Седого месяца снегов, —
Всё те ж томительные будни,
Неумолимый лёт часов.
Занесены родные дали,
И в деревнях на зимний сон
Избушки к матери припали,
И стон их темный занесен.
Вкруг колокольни свист метели,
Своей могилы не найти,
И вопли бешеной свирели
Сбивают путников с пути.
И где-то там бреду я полем
(Ужель я здесь, я здесь живу?)
И всем бездольным русским долям
Несу счастливую молву.
И светел я, и шаг мой верен,
И без дорог тропа видна.
Мне щедро дальний путь отмерен,
Судьба далекая дана.
Совьется ночь, к земле приляжет
Иль прозвенит рассвет огнем —
И тьма и свет одно мне скажет
О солнце, Господе одном.
КАЛИКИ-КАЛЕКИ
Отдание молодости
Я схоронил тебя в дремучей чаще,
О молодость моя!
Но как кремни из вражьей пращи —
Мне память младобытия.
Стонал и лес под звон моей лопаты,
И рвался ярый конь,
И мой закат, как все закаты,
Рыдая, алый жег огонь.
А я бросал земли взрыхленной комья,
Бесстрашный и немой,
Как истый вскормленник бездомья,
Пошедший по миру с сумой.
И, разнуздав коня, пустил в раздолье
Его звериный гнев.
И, окрещенный первой болью,
Упал меж дремлющих дерев.
Когда же встал, свисали в явь созвездья,
И зоркая сова
Вещала правоту возмездья,
И ночь настать была права.
Безрукий
Рука ль моя ты, рученька,
В Маньчжурии-земле.
Безрукенького, ноченька,
Баюкай и лелей.
Моя дорога дальняя —
Весенние поля,
Далась мне доля вольная:
Ходи себе, гуляй.
Хоть вышел я в метелицу —
Настигнула весна.
Возьмуся за околицу —
Чай, лето начинай.
А может быть, а может стать,
С дороги-то сверну,
Незнамо где пойду плутать
Вдали страны родной.
И в церковку куда-нибудь
Далече забреду.
В слезах почну поклоны бить,
Душе велю: рыдай!
По той моей околице,
Где девки, чуть весна,
Плясать пойдут метелицу
С другими, не со мной.
Где сам плясал, рыдающий,
От девок без ума,
Рукой своей пропащею
Любую обнимал.
По той любимой родине,
Которой далеко
Красавице-уродине, —
Пожертвовал рукой.
Расстрига
Слова молитв я перепутал
И возгласы все позабыл,
И по задворкам, по закутам
В чумазый войлок косу сбил.
И чаще, чем кольцо кадила
Когда-то в руки тихо брал,
Душа обычай заучила
С бутылью лезть на сеновал.
Но после выпивки обильной
Я замечаю каждый раз —
Увы — неудержимо сильно
Спадает знаменитый бас.
Что ж делать! Жизнь была — акафист,
И мог бы, мог бы дочитать,
Но вдруг, как дьявольский анапест,
Все бурно повернулось вспять.
Не смею я ступить на паперть,
И колокол не для меня
На полевую льется скатерть,
На ласковые зеленя.
Когда я трезв, в душе крушенье,
Когда я пьян — все трын-трава!
Эх, тесное коловращенье!
Ох, бедная ты голова!
Бывает редко: крылья зорьки
Над тихим возмахнут леском,
Затаивая воздух горький,
Смахнешь слезу себе тайком.
И за стволы березок белых,
В зеленый, незапретный храм,
От мытарств, от людей тяжелых
Спасешься, крадучись по мхам.
И там из уст своих нечистых,
За шепотом скрывая дрожь,
Как огонек с болотин мглистых,
Опять молитву вознесешь.
Монах
И пахучее тело твое,
И тепло твоего поцелуя
Замутили мое житие,
Зачадили мое аллилуйя.
Был уж виден терновый венец
Над моей молодой головою,
А теперь ведь спасенью конец:
Омрачилося имя молвою.
Я ли кельи своей не стерег,
Не гонял полунощных видений,
Не пускал и змеи на порог,
Не хранил глубины от сомнений!
Все ж настигла беда вдалеке!
У полей, под плакучей березой,
На зеленом, крутом бугорке
Занозился любовной занозой.
И откуда взялась у полей
Не русалка, не девка — немая,
А хохочет чертей веселей,
Льнет змеею, как хмель обнимая.
Я молитву трикраты прочел,
Очурался и плюнул трикраты —
И за нею, косматой, пошел
За кусты, прямо в лес кудреватый.
Что там было — и вспомнить нельзя!
Губы в кровь искусала русалка.
Ох, сладка ты, земная стезя,
Коль Адамова рая не жалко!
Как в дурмане, по келье хожу,
На бугор по сто раз залезаю,
И в пустынные дали гляжу,
И занозу все глубже вонзаю.
Так прощай же навеки, скуфья,
Аналой и печальные книги!
Упорхнула судьбина моя
Под иные, живые вериги.
Буду по миру вольно бродить
И разбойником, стало быть, буду,
Встречных девушек люто любить
И все верить нежданному чуду.
Девью силу я буду бороть,
Что ни ночь, то охота иль битва:
Пусть без срока безумствует плоть,
Пусть ловца не замучит ловитва.
Чтоб в последний таинственный миг,
Как мне явится снова немая,
Все отдав ей, любовью изник,
Смерть страстнýю светлу принимая.
Волк
Я, с волчьей пастью и повадкой волчьей,
Хороший, густошерстый волк.
И вою так, что, будь я птицей певчей,
Наверное бы вышел толк.
Мне все равны теплом пахучим крови:
Овечья, курья или чья.
И к многоверстной волчьей славе
Невольно приближаюсь я.
Глаза мои тусклы при белом свете,
Но в темноте всегда блестят,
Когда идешь себе к окрайной хате
И, струсив, псы в дворах молчат.
Я властелин над лесом и сельщобой,
Я властелин почти над всем.
Но и моя душа бывает слабой,
Мне есть умолкнуть перед чем.
Есть дверь одна в каком-то захолустье,
И пахнет кровью — чьей забыл.
Мне увидать ее — несчастье
Похуже деревенских вил.
Я в мокроте готов бежать болотом,
Я по оврагам рад скакать,
Чтоб на пороге ни ногою этом,
Ни даже глазом не бывать!
И, ускакав, дрожу в лесу от страха
И вспомнить все же не могу.
И, заливаясь, будто бы от смеха,
Себе и всякой твари лгу.
И лют бываю, как заголодалый,
Обсохнуть пасти не даю.
Как бешеный, как очумелый,
Деру и пью, деру и пью.
И все ж, когда конец житью настанет,
Я все владенья обойду
И на порог, откуда в жизни гонит,
Шатаясь, издыхать приду.
Ночь
Г. И. Ч<улкову>
Куда заброшено ты, солнце, ввечеру?
И отчего с зарей твоей я, светлый, мру?
Как будет ночь длинна, темна! Опять плывет
Совиный плач и крыльев распростертых гнет!
Не воют псы. И люди смолкли по домам,
И влага сонная к цветочным льнет устам.
Кто пьян теперь, тот прав. Но нет давно вина,
Которым бы моя душа была пьяна.
Я буду медленно по улицам ходить
И жуткого пути седую нить сучить.
Увяжется, быть может, нищая за мной
И кто-нибудь еще — под темной пеленой.
А колотушка выколотит о доску
Ночного сторожа дремучую тоску.
А звезды высыпят, как яблоновый цвет,
Которому ни веток нет, ни корня нет.
Подслушать песню колыбельную в окне
Так хорошо, бродячему ребенку, мне!
И нищая к груди сухой меня прижмет.
А та, что в пелене, тихонько запоет.
И будет песнь ее похожа на мою
Любимую, родную: баюшки-баю.
Качай, земля, троих ночных детей своих
В лучах полуночных, в теснинах мировых!
Там солнце дальнее несется в холод сфер.
Здесь скорби замкнутой земных не стало мер.
Вий
Из-за тридевять буйных веков,
Из-за тьмы, из-за мглы непроглядной,
Из-под спуда седых валунов
Вылезает корягой неладной.
Кожа сморщилась, тряпкой висит.
Зубы сыпятся белой трухою.
Видно, кол ему мимо был вбит:
Не сыскал под землею покою!
Да и что за лежня под землей?
Темнота да жара донимает.
И наверх, осерчавший и злой,
Продирается Вий, вылезает.
Поглядеть захотелось ему
На житье на бытье молодое.
Вылез. Видит петлю да суму.
«Это, — думает, — что же такое?»
«Подымите мне веки! — кричит. —
Я не вижу ни счастья, ни воли».
Стон к земле приунылой прибит.
Думал: люди не стонут уж боле!
Эх, ты, старый мой, глупый мой Вий!
Дай-ка веки покрепче прихлопну!
Лише наше житье всех житий!
Зря ты вылез из теми утробной!
Как в смоле мы кипим, а живем,
Даже песни поем и смеемся.
Слезы капнут — мы песни не рвем,
Смеючись, рукавом оботремся.
Тяжковекий! Тебе не понять,
Что за жизнь, что за дело земное.
Ты прощай, поворачивай вспять.
Мы ж опять за свое, за хмельное.
Только молви ты шару-земле,
Чтобы злаком сильней обрастала
Да за солнцем в неведомой мгле
Веселей, веселее летала!
Умный покойник
Ветер лист сорвал.
Вихорь жизнь задул.
Желтый гроб везут.
Ярый конь заржал.
Зажигай фонарь,
Забивай же гвоздь!
Да, срывая злость,
Хоть коня ударь!
Ветер сыплет лист,
Все грехи в руках.
Пасть разинул мрак,
Путь на небо чист.
«Выбирай же путь!
Отвозить пора».
— «На бугор с бугра,
Хоть куда-нибудь.
На любом пути
Где-нибудь свали:
Никуда с земли
Не хочу уйти!»
Песенка
Жутко жить и весело.
Смерть капканы свесила.
В мире стукотня,
А над миром тишь.
Там рожок охотничий,
Тут топорик плотничий —
Все тебе родня,
Рыщешь и летишь.
Други все и вороги
В буйном лёте дороги:
Это ведь земля!
С солнцем ведь летит!
Кровью побалуемся,
А потом целуемся:
Пьяная земля
Быть земным велит.
Поэт
Тут, на углу, в кафе нескромном,
Чуть седоватый, чуть хмельной,
Цилиндр надвинув, в позе томной,
Всю ночь сидит поэт земной.
Друзей меняют проститутки,
Вино меняется в стекле.
Он смотрит, неизменно чуткий
Ко всем явленьям на земле.
Старуха жизнь, играя в жмурки,
Показывает вновь и вновь
В вине сверкающем окурки
И в твари проданной любовь!
Он смотрит с доброю усмешкой
На простенькие чудеса…
А там Медведица, тележкой
Гремя, ползет на небеса.
ДЕВИЙ ЛИК
Вихревик
Ты откуда же, откуда
Прилетаешь, Вихревик,
В туче свиста, гула, гуда
Обнажая дикий лик?
Дева с юношей гуляла,
Взявшись за руку спроста.
Ты сверкнул — и небывало
Их смыкаются уста.
Голубь с белой голубицей
Реял в тихой синеве.
Ты взглянул — и птица с птицей
Бьются трепетно в траве.
Плавал облак над землею.
Вдруг он с нею, темно-ал,
Скручен молоньей тугою —
Ты вдали захохотал.
Две звезды во тьму летели,
Ты нагрянул — и, взвихрясь,
В огневом едином хмеле
Жизнь их звездная слилась.
Вихревик мой светлый, дикий!
Ведь тебе моя весна,
Как разливу берег тихий,
Беззаветно отдана.
Жги и лютуй без пощады:
В пепел тело обрати,
Душу в мире сквозь преграды,
Сквозь пределы размети!
Сказка старая
Сказка старая: рыбак
Полюбил наяду.
Был силач он и простак
И рыбачил смладу.
А она в глуби морской
Жемчуга, кораллы
Собирала в свой покой
Под седые скалы.
Так бы все и шло всегда,
Да случились бури,
С моря темная вода
Встала до лазури.
И наяду под скалу
Выбросило валом,
Где рыбак дрожал в углу
На челне удалом.
Бури спрятались на дно,
А любовь осталась.
Сердце — всем оно дано —
У наяды сжалось.
День прошел, а может, три,
Поцелуи крепнут.
Звезды в небе до зари
Перед страстью слепнут.
В берега стучит челнок.
Камни пена лижет,
Белый движется песок,
Время крылья движет.
Сказка старая: рыбак
Разлюбил наяду.
Только хлынет с моря мрак,
Нет с душою сладу.
Только солнце на восток,
Берег песней стонет:
«Унесет меня челнок,
Ветер не догонит».
«Уплывай, рыбак, домой,
Милый, милый, милый!
Поплыву я за кормой
До последней силы.
Во глубинах тишина,
Голубые дали.
Смерть морская всем одна —
Без людской печали…»
Сказка старая: рыбак
Тридцать лет рыбачит,
И о ком — забыл, простак, —
В бурю море плачет.
Лань
Софии В<ышнеградской>
Всю ночь мне снился необычный —
О, про тебя ли — этот сон:
Гудят леса, взлетает зычно
Рогов призывных вопль и стон.
Разгоряченный кровью дикой,
Мой конь несет меня сквозь лес,
Но я, охотник, я, владыка,
И нем и бледен, как мертвец.
Там, в сонной дали перелесков,
Где жизнь звериная дрожит
Под тайной волей звездных блесков, —
Подранок ласковый бежит.
Ее я ранил, лань лесную,
Но я убить ее не мог!
Всю душу, от убийств хмельную,
Туманный взор ее ожег.
Она, дрожа, остановилась
И даже ближе подошла.
А под коленом кровь струилась,
А очи застилала мгла.
И я, охотник, я, владыка,
Коня в смятенье обратил
Перед огнем любви великой,
Который зверя озарил.
Трубят рога, конец охоте,
Мой конь несет меня в лесу.
Ликуют псы. Но, как в дремоте,
Я в тихую гляжу красу.
Домчал к привалу конь вспененный,
И слухом, глохнущим в стрельбе,
Вокруг я слышу гул смущенный:
«Тут девушка пришла к тебе».
И вижу я: остановилась
И даже ближе подошла,
А под коленом кровь струилась,
А очи застилала мгла.
И тихо руку протянула
И молвила: «Твоя раба».
Я знал: единственного дула
Так пуля подстрелить могла.
Я крикнул: «Вихорь!» Пес из своры
Ко мне, любимый, прибежал,
И с шеи пса рукой нескорой
Я цепь серебряную снял.
И ей, рабыне богоданной,
У раны пламенной сцепил,
Чтоб знак неволи долгожданной
Навеки памятен ей был.
«Узнай меня, — я молвил тихо, —
Иди за мной!» — воскликнул я.
И, как лесная повилика,
Поникла пленница моя.
Так снилось мне. Но эти брови,
Свободные твои глаза
Ужель такой хотят любови,
Какой траву гнетет гроза?
На нежном звере цепь сцепилась.
Но гордые — твои черты.
Ужели ты во сне мне снилась?
Ужели снилася не ты?
«Я днем люблю какую-то дикарку…»
Я днем люблю какую-то дикарку
С дрожащим и несытым ртом,
С зубами дикими и кровью жаркой,
С покатым и широким лбом.
И днем мне кажется, что с нею, пьяной,
Я об руку всю жизнь пройду
Дорóгою, всегда от солнца рдяной,
В живом, как зарево, бреду.
Но вечером, когда на миг смолкает
В людском звериное, а тьма
Еще неслышимо вокруг летает,
Уходит ярость от меня сама.
Я нахожу в себе такие струны,
Какие в ангелах и детворе
Почти божественно и юно
Поют на утренней заре.
Тебя я вечером люблю. В сиянье
Твоих забывчивых и черных глаз,
Где вспыхивает вдруг страданье,
Где гневный загорается алмаз.
И, выгнутых искусством поколении,
Люблю тоску твоих бровей
И у ресниц замученные тени
Неведомых тебе страстей.
Полуверка
Глаза лукавы и приветливы,
И щеки под платком белы,
И в белом вся. Но оком сметливым
Я вижу дочь любимой мглы.
Ведь полногуба ты. И ведомо,
Как будешь цельно приникать,
Под молодецкою победою
Задумываться и вздымать.
Ведь грудь твоя блястую скована,
Как будто на войну летит,
И, знамо, ждет, кому даровано
Серебряный отринуть щит.
Ведь с малых лет блаженной ликвою
Твоя душа опалена,
И под застенчивой улыбкою
Ты богу ярому верна.
Мне речь твоя, протяжно-томная,
И непонятна и нова,
Как будто звуки все любовные
И ласковые все слова.
Моя, моя, в веках стремительных,
Ты, облеченная во свет!
В очах хранящая томительных
Первоначальной тьмы завет:
Окутываясь мглой пречистою,
Живого мира колыбель
Качай, кружи, стреми неистово,
В родимый возвращаясь хмель!
Черница
Опять мне снился этот город,
И башенки, и купола.
И был безудержно я молод,
А ты такой, как есть, была.
С косой, раскинутой, как ночи
Раскинуто вверху крыло,
Что даже звездам вечным очи
Закрыть бы тьмой своей могло.
С руками лебединой шеи
Белей, нежнее и стройней,
И с поступью летуньи-феи
Или заоблачных теней.
Я под окном печальной кельи
В улыбке огневой стоял
И страсти первое похмелье,
Как первый поцелуй, вдыхал.
Вставало солнце, и деревья
Дрожали вешнею листвой,
А сила солнечная, девья,
Все узывала в трепет свой.
Уж ты не раз мне прошептала:
«Прощай, нежданный! Уходи», —
И строгою такою стала,
Как у иконы на груди,
Когда в молитве жемчуг ризы
Лобзаешь с детской верой ты,
А голубь ласковый и сизый
Благословляет с высоты.
Но локон длинный, локон темный,
Спускающийся из окна,
Я целовал — и чаше томной,
Вину весны, не ведал дна.
Уж соловьи встречали утро,
И пели снова купола,
А ты с улыбкой тайномудрой
И не пускала, и гнала…
Я просыпался — ночь, лампада,
Тоска последнего письма:
«Я ухожу — прощай, не надо! —
Пока могу уйти сама».
Шарманщица
Я итальянка… Не забыла я
Отчизну теплую свою.
Поет шарманка заунывная,
И я без устали пою.
Криклив мой голос, и надорван он,
А в песне жалкая мольба,
Как будто жадным черным вороном
Моя заклевана судьба.
Желтó лицо, и веки тянутся
Печальные глаза закрыть.
Ведь если с родиной расстанутся,
Не могут люди долго жить.
С собой дочурку загорелую
Плясать под пенье привезла.
Зима своей метелью белою
Без жалости ее смела.
Да и сама я дни унылые
Докоротаю как-нибудь,
И лишней взгорбится могилою
Чужой земли немая грудь.
Гадальщица
«Воску щедро натоплю,
Гляну, вспомню и пролью.
Сердце правду скажет мне,
Воск покажет на стене.
Коль остынет островком,
Жить у моря с рыбаком.
Коли выльется конем,
С милым кочевать на нем.
Коли выну птицу я,
Улетит судьба моя».
Воску щедро натопив,
Смотрит в воду на разлив.
Счастье вынула свое:
Остров, конь и птица — всё!
Как же так? Судьба молчит.
Бабка с печки говорит:
«Будет рыбарь и ездок —
Воля сердца не порок.
Будешь птицей ты сама —
Жизнь на свете не тюрьма».
Ведриночка
М. А. Ведринской
Я в вёдро родилась — любите, люди,
Меня, весеннюю меня.
Я знаю сказку о веселом чуде,
О стрелке солнечного дня.
В клубочек маленький свернувшись юрко,
Под снегом беленьким — вот так:
Как будто беличьей накрывшись шкуркой,
Дремала я в печальных снах.
Меня баюкали — «Бай-бай!» — метели,
И вьюги пели: «Баю-бай!»
А где-то птицы вешние летели
Из дальних стран в родимый край.
И вдруг я чувствую: чуть-чуть кольнуло
В сердечко, будто бы иглой,
И что-то тоненькое проблеснуло.
«Ты что?» — «Я лучик золотой».
«Чего ж ты колешься так очень больно?»
«А ты не спи, когда весна!»
Слезинки брызнули из глаз невольно:
Ведь не поймешь всего со сна!
В слезинках ясных вся земля сияет,
И шкурки нет на мне как нет,
И всюду шкурка беленькая тает,
И яркий, яркий льется свет.
«Весна, весна! Так вот она какая!» —
Вскричала я — и родилась.
И вот, очей весенних не смыкая,
Я с вами, люди, понеслась.
Полонянка
Ночевал ушкуйник в заозерье,
Натыкал на остры стрелы перья.
Полонянка на песке лежала,
Под жгутами язвы ныли ало.
Под бровями голубели тучи,
Над лицом туман стоял плакучий.
«Уж скорей кончай меня, ушкуйник,
Будь убивец, будь ты поцелуйник!»
За осокой звонко звякнут стрелы,
Дерганет дергач из дали белой,
И опять лишь слезы да проклятья:
«Далеко ж вы, милы мать и братья!»
Проходил монах на богомолье
Во скиты, в дремучее раздолье.
«Уж пойдем, красавица, со мною
В свет Ерусалим под тьмой лесною!
Ты бросай, ушкуйник, стрелы, перья,
Чай, замков-то нет над райской дверью
Тут возрадовалась полонянка.
Загрустил ушкуйник спозаранка:
«Рано б ву клеть силам необорным,
Всё ж пойду с тобою, спасом черным»
И пошли ушкуйник да девица
За монахом, как за птицей птица.
Солнце к утру всходит в тучах сизых,
Будто образ светлый в древних ризах
Как и стал ушкуйник тосковати:
«Погубил тебя я, воля-мати!»
Ухватил рукою сук дубовый:
«Вот Ерусалим монаху новый!»
Стукнул бой лесам на поруганье,
Пал ушкуйник — божье наказанье!
Залилась слезами свет девица,
Как новорожденная вдовица.
«Уж пойдем, красавица, со мною,
Утешись утехой неземною!»
И с пути святого не свернули,
Только очи злобой сверканули.
Проходили лесом, высью, логом,
Оба одаль и в молчанье строгом.
Пробирались гатью по низине,
И завяз монах по грудь в трясине.
Уж и как вдова захохотала:
Толканула ладно — видно, мало!
«Вот теперь ты, миленький, по плечи,
Скоро облик спрячешь человечий.
Уж тогда вернусь к нему стрелою
Да наплачусь всласть над долей злою!
Сказка
Сват земли беспечный —
А погост в лесу —
У косящей вечно
Попросил косу.
Дело летом было.
Месяц плыл изок.
Вкруг любой могилы
Сенокос высок.
Выкосил опушки —
Выросли грибы.
Поутру старушки
Не идут в гробы.
Первая — зеленых
Всех поганок мать, —
Мало слов мудреных,
Чтоб ее назвать.
А вторая — белых
С голубой ногой.
Третья — желтотелых
С синей головой.
Нет им всем названья.
А пожить хотят!
Всякие даянья
Косарю сулят.
Хочешь бабью челюсть
Или череп чей?
Ведь работа — прелесть! —
Токарей-червей.
Или позумента
Краюшек какой?
Мертвый локон с лентой
Или зуб сухой?
Соблазнился косарь
И пустил пожить:
Видно, сердце просырь
Принялась мягчить!
Начала сначала
Первая житье.
Все зеленым стало
От грибов ее.
Вдруг заголубело,
Зажелтело вдруг.
Сердце обомлело,
Придавил испуг.
Весь грибьем поганым
Зарастет погост!
Что же с божьим станом
Деет этот рост?
Пуще лихоманки
Косаря трясет.
Стал косить поганки —
Их еще растет.
По крестам могильным,
По немым буграм,
По тропинкам пыльным,
По живым стволам.
Бело-голубое,
С желтизною синь, —
Распростись с судьбою!
Тут всему аминь!
Рухнул косарь наземь.
Охнуть не дала,
Как единым разом
Погань обросла.
Скрылась человечья
Старая краса.
Только у заплечья
Высится коса.
Пляшут три старухи
По грибам своим.
Нету обирухи
Ни грибью, ни им.
Та, что косит вечно,
Тихо подошла
И с улыбкой вечной
Косу унесла.
«Послушай море…»
Послушай море:
Услышишь сердце
Глубин морских.
Послушай сердце:
Услышишь море
Страстей людских.
ВЛАГА ЛЕСНАЯ
Утро
Рожок пастуший,
И птичий крик
Заре дрожащей,
И солнцелик,
Светло всходящий,
Печали рушат.
За краем кручи
Живой костер
Из стрел гремящих
И в стрелах взор
Очей родящих
Восторгам учат.
И в синем своде
Косматый конь —
Душа движений,
Всех сил огонь —
От песнопений
На жизнь уводит.
Вечер
Крылатый, лохматый,
С буй-молотом тяжким,
Как полдень заплакал
И в чащах пропал, —
Закованный в латы,
По рвам и овражкам,
По травам и злакам
Кузнец прискакал.
Не дрогнули сосны,
Бессмертные девы,
На быстрой дороге
Увидев коня.
И сумерек росных
Бесшумные зевы
На берег отлогий
Качнулись, темня.
Кузнец размахнулся
И золотом старым
Стволы вековые,
Смеясь, оковал.
И с первым ударом
От корня до выи
Весь лес содрогнулся,
Как жар запылал.
Сверкучие искры
На тонкую хвою
В кипучую зелень
Снопами летят.
Смеется им быстрый,
Своей огневою
Работою хмелен,
Реснитчатый взгляд.
Сосновая древеница
Под сосенкой молоденькой до вечера лежу,
В песке кружок вокруг себя ногою обвожу.
И жарко мне, сомлела я, и весело одной.
Я розовая, белая, с пушистою спиной.
С кукушкою тоскующей вдруг ссору заведу,
У сосенки плодящейся все шишки украду.
Мальчонку человечьего про счастье поспрошу,
Вихры приглажу ласково и грудью задушу.
Как с неба глаз пронырливый закатится во мглу
И зарево последнее упрячется в золу,
В большом лесу, притихнувши, прильнет сосна к сосне
В полуночном, просмоленном, душистом полусне, —
Я выскочу, да выкрикну, да в пляс пущусь одна,
Сама своя забавница, сама собой хмельна.
Шепот сосенки
Милый, слышишь, что шепчу?
Лес трепещет — я молчу,
Лес смолкает — я шепчу.
Милый, слышишь, слышишь, чу!
Это я шуршу, не хвоя.
Это я наверх взлечу,
Ямы в купах сосен роя,
И опять внизу журчу,
И колю тебя иглою,
И рукой своей ночною
Волоса твои мечу,
И влеку тебя за мною,
Сыплю хвою, хохочу,
Над тобой склонясь, шепчу:
Милый, слышишь? Я с тобою.
Милый, слышишь, что шепчу?
Поцелуйня
В соснах алых полдень шалый
Распылался, изомлел…
Сладкий слышен вздох усталый
Средь сосновых жарких тел.
Будто веточка сломилась,
Иль шмыгнула в хвою мышь,
Или шишка обвалилась, —
Поцелуй разрушил тишь.
Это, верно, с шерстью нежной
К милой, тоненькой приник
Нераздумчивый, безгрешный,
Охмелевший древеник.
Веснянка(Липовая)
Под липовою сенью,
Под сетчатою тенью,
Дрожащей на ветру,
Я стала поутру
На берегу реки.
Цвела невеста-липа,
И ветер щедро сыпал
Лепестки.
Невинен так и сладок
Медвяной липы запах!
В слетающих цветах
Я стала и молюсь,
Кому — назвать боюсь.
А жаворонок плачет
И светлый плач свой прячет
В небесах.
Минуй меня, суровый!
А тихий — слушай зовы!
Кто с черным сердцем — мимо
Пройди, пройди незримо,
А нежный — оглянись!
Чтоб в цвете липы милой
Дни жизни буйнокрылой
Пронеслись.
ПОЛУДЕННЫЕ ПЕСНИ
1. «Где спят поваленные ели…»
Где спят поваленные ели
И мхи причудливо цветут,
На хворост лишаи ползут,
Где дебри силой осмелели, —
Мой заповеданный уют.
Тут и затишье и свобода.
А древле непогодь была,
Стволы валила и влекла
В объятья хвойного урода
Березок белые тела.
Тут звуков зáводи и взрывы —
И всё же, всё же тишина
Ненарушима и ясна,
Как будто дремлет бог сонливый,
А тварь его не хочет сна.
2. «Вечерний свет в избе на бревнах…»
Вечерний свет в избе на бревнах
Как алые платки.
В полях безветренных и ровных
Росистые цветки.
Нацеловались в зной-полудень
Наивные уста,
И жаром поздний вечер скуден,
И страстью — высота.
Над речкой тополи привстали
Глядеться в глубину.
Ресницы вздрагивать устали,
Раскрыли тишину.
И прячется в очах невинных
Стыдливая любовь,
Как в тучах синепаутинных
Младенческая кровь.
Люблю полудниц яротелых
В сиянье наготы
И на воде кувшинок белых
Сомкнутые цветы.
3. «Ленивей летняя вода…»
Ленивей летняя вода,
И дерева сонливей.
А в сердце алая руда
И жарче и гневливей.
Не подходи! Иль подойди
И будь совсем покорной,
С цветком невинным на груди,
В глазах с зарницей черной.
Уютней логово всех лож,
И лучше всех навесов,
Что на темницы не похож,
Родной навес Велесов.
Немые губы навостри,
Ресницы крепко спутай!
До первых возблесков зари
Томись истомой лютой.
Кричи — и голос твой поймут
Полуденные дебри:
Тут голоса ничьи не лгут,
Все крики правдой крепли.
4. «Кричит мой полдень наверху…»
Кричит мой полдень наверху,
И в зное реки стонут,
И нимфу в заросли влеку,
Чей стон никем не тронут.
Засохнет глушь березняка
Под тенью старцев хвойных,
И пожелтеют пущи мха
От поцелуев знойных.
Ты будешь плакать, если рус
Запутанный твой волос.
Я наплету брусничных бус,
И станет песней голос.
Смеяться будешь, если черн
Твой волос буйнокудрый,
Вовью в венок колючий терн,
И смех не вскрикнет мудрый.
Еще ни разу в этот зной
Не видел нимфы рыжей.
Бегут стремглав передо мной
К родным болотам ближе.
Зимняя потеха
Мех на шапке рыжий,
Солнце — волоса.
Стану я на лыжи,
Убегу в леса.
Там у Белоснежки
Дикая краса,
Серебромережки,
Свистоголоса.
Вьюгопоцелуи
И Катай-гора,
Ледяные струи,
Холодожара!
БЕРЕЗКА
1. «Лес был темный, вечер близкий.…»
Лес был темный, вечер близкий.
Мне по пояс ельник низкий.
Сосны крáсны, сосны стáры.
В небесах опять пожары.
Я один иду без песен.
Мир неведом, сумрак тесен.
Вдруг на зелени сосновой
Цвет зеленый, но уж новый —
Словно к лесу день вернулся,
Словно сумрак улыбнулся,
Словно ландыш вышел белый!
Я стою оцепенелый.
Лес недвижим. Светят зори.
Весь я, весь в молящем взоре.
Как свеча, березка светит.
Что мне, что она ответит?
2. «Ты березкой когда-то была…»
Ты березкой когда-то была,
В чистом поле на горке стояла
И плакучие ветки роняла,
Высока, и стройна, и бела —
Ты когда-то березкой была.
Но из жизни зеленой ушла,
И подругой мне ласковой стала,
И людскую судьбу увидала.
Ты березкой когда-то была,
Но из жизни зеленой ушла.
И лесная любовь расцвела,
Как береза весной расцветала.
Вешней радостью жизнь моя стала,
Ты из жизни зеленой ушла,
И людская любовь расцвела.
Ты когда-то березкой была!
Оттого так любовь пронизала,
И такой ты любимою стала:
Так нежна, так стройна, так бела —
Ведь когда-то березкой была.
3. «Как узнал, что ты — она же, белоствольная, не знаю…»
Как узнал, что ты — она же, белоствольная, не знаю.
Но ведь знаю, что она.
Я очей своих орлиных, полюбив, не затемняю,
Жизнь мне всякая ясна.
Надо мной зеленых веток ты склоняла ожерелье,
Знойной негой охмелив.
Но теперь тебе иное смутно грезится веселье,
Я тобой, иною, жив.
Помнишь, нежная березка, белый ствол ты выпрямляла,
Целовал я белизну.
Вот теперь надменно-стройной, гордой девушкою стала,
Я опять к тебе прильну.
Тонкий стан твой неустанен, и, любовью расцветая,
Ты зовешь в родной свой лес.
И с улыбкой ухожу я за тобой, о ней мечтая,
Слыша благовест чудес.
4. «Ты была смела, бела и высока…»
Ты была смела, бела и высока,
А теперь тиха, горда, но так робка.
Там в листве оставила зеленый сон.
Дикой девушкой глядишь на небосклон,
Где в лазури синей свой весенний цвет
Ты раскидывала пышно в дреме лет.
Там в земле твой белый корень спит.
Вниз посмотришь — и смуглеет белизна ланит.
5. «Мир — он в нас двоих единый…»
Мир — он в нас двоих единый.
Ты не бойся подойти,
Ты не бойся заглядеться
И с полночной песней спеться,
Ты не бойся в лес уйти.
Чтоб родные половины
Стали целым и одним,
Третьим, новым и великим,
Безначальным и безликим,
Чтобы был исчерпан им
В нас двоих уединенный,
Нами взятый целый мир,
Полуночный, звездоокий,
Этот вольный и широкий,
Этот вечный божий пир,
Нашей кровью искупленный,
Проливаемой в лесу,
Загорающейся свято,
Так любовно и богато
Прославляющей красу.
6. «От облака до облака, от тучи до ручья…»
От облака до облака, от тучи до ручья
Блуждает жизнь вселенская, и с ней печаль моя.
Какое воплощение какой душе найти,
И как из тела, радуясь, в иное перейти?
Как временные грани бытия переступать,
Чтоб новой жизнь прошедшая была родная мать?
Куда девать напрасную гордыню бытия,
Когда, засохнув вереском, змеей родился я?
И как смиреньем мудрости сознанье утолить,
Когда, погибнув голубем, стал ящерицей жить?
Блуждает жизнь вселенская, невидима, пока
Не выльется в плен берега привольная река.
Все ищет плена, вольная, чтоб как-нибудь пожить
И хоть на миг единственный свое лицо явить.
И путь душе блуждающей нигде-то не закрыт:
Была березкой беленькой — вот девушкой стоит.
И видятся за девушкой былые чудеса:
Как ветки руки гибкие и слезы как роса.
От облака до облака, от тучи до ручья
Блуждает жизнь вселенская и с ней любовь моя
ЗОРИ НЕТЛЕННЫЕ
НАЯДА
1. «С морских глубин, где тишина…»
С морских глубин, где тишина
Веками голубела,
Ты в жизнь мою пришла, грустна
Тоской земного дела.
И платье скрыло красоту,
И гребни смяли косы.
Но взор морскую сжал мечту,
Далекий, чуть раскосый.
И в тесных комнатах живем,
Творим земное дело,
И тратим, щедрые, вдвоем
Один и дух и тело.
И показалось бы слепым,
Что ты совсем забыла
Морскую мглу, и пены дым,
И все, что в море было.
Но я не слеп и вижу взор,
И волю в нем, и море,
И нестихающий укор,
И нежной твари горе.
2. «Дома как горы, и заря…»
Дома как горы, и заря
Как море мутно-алое.
В полузабытые моря
Льешь сердце ты усталое.
К стеклу прильнула и глядишь
За ветки, в небо сизое.
Свою нетронутую тишь
Колеблешь верхней ризою.
И зыбь в зрачки твои плывет:
Ты видишь дно родимое,
Людских невзгод, людских забот
Тоской неопалимое.
В плену, в плену, в плену, в плену,
В слезах наяда пленная!
Целую солную волну,
Не плачь: дрожит вселенная.
От слез наяды на земле
Земная жизнь шатается.
И небо с тучей на челе
Тоскливо нагибается.
Иду, бегу… И город весь,
И мир — позор бывания,
И горы здесь, и море здесь
Ненужного страдания.
3. «Ветер носит, завивая…»
Ветер носит, завивая,
Клочья тьмы.
Кто ж, наяда вихревая,
Кто же мы?
Ветер с моря, где, ладьею
Принята,
Целовала ты с мольбою
Мне уста,
Чтоб в людском с тобою мире
Жизнь прожить,
А не в волнах, не в эфире
Круг скружить.
Нагота твоя печальна
И строга.
Память жизни изначальной —
Жемчуга.
Знаешь ты слова людские
И людей,
Но мученья заклятые
Всё лютей.
Нет возврата в глубь морскую
Никогда.
Тщетно пену рвет, тоскуя,
Там вода.
Тщетно в небо над пучиной,
В пляску мглы
Рвутся с песней лебединой
Там валы.
4. «Как ранняя весна, тревожит тишину…»
Как ранняя весна, тревожит тишину
Забывшейся моей глуши
Ночная зыбь твоей души
И острый лик на белом полотне,
Ресницы, смятые во сне.
Я чую, бодрствуя, как раннюю весну,
Волну в морской твоей глуби,
И сердце в ночь: «Не погуби
Красу земную, дикий взлет» —
Молитву робкую поет.
Сойдут снега, и сбросит поле седину.
Я уведу тебя в поля,
Цветы взрастит тебе земля.
И я взращу тебе цветы
Тобой взволнованной мечты.
И талый снег, стекая реками, волну
Подымет в море по весне,
Поющем песнь: «Вернись ко мне».
Ответ и память о тебе
Покинутой тобой судьбе.
5. «Заря в печальные звонит колокола…»
Заря в печальные звонит колокола.
Ты, тихая, на грудь мне прилегла.
Ласкаю волосы. О, молодость моя!
А под окном призывный гул ручья.
Я проходил сегодня далью голубой
С тобой в огне моем, с тобой.
Я за деревьями, сияющий, стоял,
И роковой во мне вздымался вал.
Быть яростным, как солнечный огонь,
И жизнь умчать, не убоясь погонь.
И жизнь вознесть, как солнечную дань…
Ты, близкая, очей росою не тумань.
Я руку маленькую сжал твою,
Как рукоять меча, — и верю острию!
Пусть верно просечет оно сквозь тьму
Дорогу к солнцу, моему и твоему!
6. «За березами заря уходит в терема…»
За березами заря уходит в терема.
Под заборами прошла, сера, хрома —
Кто прошла — ты сразу поняла:
Ведьма сумерек прошла,
Три цветка завядших пронесла:
Цветик правды, цветик счастья и красы,
И земля прижалась к нам в слезах росы.
Вострым плечиком прижалась ты ко мне,
В страшном мире мы с тобой наедине.
7. «Вечер тихий, вечер кроткий…»
Вечер тихий, вечер кроткий
Льнет к зыбучей нашей лодке.
В чьей мы зыбке? А крючок —
Белый, острый месяцок.
Не печалься: плачут росы.
Опустила в воду косы.
Рядом светлый след поплыл.
Кто с тобою кротким был?
Жизнь тебя стегала плеткой,
Смерть тебя петлей брала.
Чьей же ты души ждала
И ласкающей и кроткой?
Ты еще не знаешь? Знают
Эти милые уста,
Чья улыбка так чиста,
Но молву любви скрывают.
Пусть скрывают: речка реет,
Месяцовый серп светлеет.
И немая их молва
Лучше молвит, чем слова.
В СЕРДЦЕ РЕБЕНКА
ВСПЛЕСКИ ХАОСА НОЧНОГО
1. «Всплески хаоса ночного…»
Всплески хаоса ночного
Над пустынным камнем.
И замученное слово
В чарованье давнем.
Вот сказать — и ужас минет,
Но уста сомкнуты,
И ничто не отодвинет
Роковой минуты.
Тело девичье на муку
Очередь выносит.
И палач слепую руку,
Торопясь, заносит.
Вкруг шаги стучат людские
На камнях пустынных.
И сверкают — о, какие! —
Слезы глаз невинных.
2. «Опять бежал, смятенный…»
Опять бежал, смятенный,
Дорогой, как стрела.
Плыл город многостенный,
Заря закаты жгла.
Навстречу плыли лица —
О, лица ли? Лишь раз
Блеснула мне зарница
Из темных-темных глаз.
И женщины навстречу —
О, женщины ли? — шли.
Мне все казалось: встречу
Средь них и смерть земли.
На масках правда муки
И жалкий, смятый смех —
И связанные руки
У всех, у всех, у всех!
3. «Звенит трамвай, огни лучатся…»
Звенит трамвай, огни лучатся.
Ты приколола алый ток.
Потемки синие ложатся
На твой затоптанный порог.
Горит на лестнице крутéнькой
В коптелке сонной керосин.
Бежит ступенька за ступенькой,
И книзу путь один, один.
На дне двора ты тихо стала,
И тихо очи подняла,
И в небо глянула устало.
Молитву, может быть, прочла.
О детстве дальнем, беззаботном,
О первой девичьей любви.
И скрылась в зеве подворотном,
Там, в желтой уличной крови.
4. «Дала зарок веселой быть…»
Дала зарок веселой быть.
Уж слезы выплаканы были,
И в пряжу тьмы седую нить
Старухи белые всучили.
Уж за окном сплетался день,
А за стеной давно молчали.
И в зеркале густую тень
Просветы робкие пронзали.
Ты телом белым в темноте
Светилась нежно и надменно.
А я все корчился в мечте
О целомудренной вселенной.
Колыбельная
Смолкли в дальной детской звуки
Песни колыбельной,
Но не смолкли в сердце муки
Скорби беспредельной.
Спит ребенок. Ангел снится
С белыми крылами.
Только снится! Не стремится
Пролететь над нами.
Ах, давно, давно певали
Мне над колыбелью!
Снились сны и обещали
Счастье и веселье.
Я лежал, сложивши руки,
Тихий и счастливый…
А теперь какие муки,
Тьмы какие взвивы!
СКОРБЯЩАЯ ВЕСНА
1. «Затомила весна, заневолила…»
Затомила весна, заневолила,
А на сердце темным-темнота.
Под замком и глаза и уста.
Я ли вешнюю песню не холила?
На смерть вешнюю песню я нежила!
И негаданно смерть ей пришла.
Навалилась, дохнуть не дала,
Паутиной своей замережила.
Ох, глаза мои — светлое озеро!
А под светом темным-темнота.
А на сердце тоска-маета
От весеннего первого вечера.
В синеве темно-алые облаки.
Золотые горят купола.
Птица песню в раю завела,
По садам распевают зяблики.
Пасть на землю, сырую и теплую,
И рыдать, и рыдать, и рыдать,
Причитаньями, кликами, воплями
Молодые уста отмыкать.
2. «Земля, тяжелая и темная…»
Земля, тяжелая и темная,
Ручьями снежными омытая
И вся ложбинами изрытая,
А на рожденье неутомная,
Полуприкрытым оком глянула
В раздолье на небе весеннее,
Где и сверкание и пение,
И духом сумрачным воспрянула.
Стекайте, воды, в реки мощные!
Иссечена я вся, изранена,
Пахучим паром отуманена,
Раскрыла лона непорочные
И корни цветикам взлелеяла.
Сейчас подснежник первый выглянет,
А небо ночью звездку выронит,
Чтоб и она меня засеяла.
3. «Полно рученьки заламывать…»
Полно рученьки заламывать,
Слезы солные выранивать.
Зимний хлеб пора доламывать,
Скатерть вешнюю выравнивать.
В сундуке иль в рундуке
Иль в полавочье лежала —
Вынимай! — белее стала —
Расстилай по всей доске!
Не ручьи в полях взыгралися,
Не в камнях вода застукала,
Кони в беге разоржалися:
Едет князь — весна порукою.
С полотенец петухи
Полным горлом раскричались,
Очи с горем распрощались,
Стали пылки и сухи.
Петли за зиму заржавели,
Ой, скрипят ворота старые.
У! В печи квашне с опарою
Дрожжи норову подбавили.
4. «За домами, как за скалами…»
За домами, как за скалами,
Ждет весенняя заря.
И лучами злато-алыми
Жизнь пронзается моя.
Я иду, жених твой сумрачный,
И приду к тебе, приду
В терем светлый и заоблачный.
Сяду в песенном саду.
Ты отрешь с лица усталого
Пот и пепел, что в пути
Отблеск света небывалого
Всё старались замести.
Отомкнешь запечатленные,
Но певучие уста,
И сказать слова нетленные
Доля станет мне проста.
И когда мне в очи синие
Глянешь, вечная заря,
Я пойму, куда пустынею
Шел, стеная и горя.
5. «Два озера в лесу задумались…»
Два озера в лесу задумались,
А как задумались, так помутилися,
Туманом трепетным окутались,
С пресветлой радостью простилися.
А ничего на свете не было
Ясней их вод прозрачно-солнечных,
Что в тишине своей неслыханной
Одну волну вздымали полночью.
Вот прилетают птицы вешние,
Вот облака слетают на землю,
И ангелы, мои сердешные,
Оперившись, сияют издали.
Вот и ручьи в холмах заспорили,
И корни снегом омываются.
В колокола скиты ударили:
Монахини святые каются.
Но не яснеют воды темные,
Страшнее глубь их неизвестная.
И черные ключи укромные
Бурлят у дна, как мука страстная.
6. «Опечаленной весна…»
Опечаленной весна
Из берлоги в поле всходит,
Снежной лапкою проводит
По ланитам и очам.
Как полночь, земля темна,
Словно ржа, земля рыжа,
По оврагам и ярам
Гул и лепет, гул и гам.
Ты, весна, глядишь скорбящей.
Ты такою не гляди!
По земле ты походи,
Плодоносной и родящей,
От снегов сырой и пьяной,
И от зорь нетленных рдяной,
И соленой с горьких слез,
Словно на море утес.
7. «Заломила руки вешняя береза…»
Заломила руки вешняя береза,
Опустила до земли ресницы,
Закачалась в яростной печали.
«Как расти мне в поле одинокой,
Как стоять одной, зеленоокой!
Мужики зимою приходили
В кожухах, тулупах, полушубках,
Все кругом на избы порубили,
Будут жить теперь в пахучих срубах».
Ты не плачь, не плачь, моя береза!
Много добрых одиноко жили!
Вот летят к тебе певуньи-птицы,
Как насядут говорливой тучей,
Да займут все ветки, веточки и сучья,
А в корнях весеннее заиграет зелье,
По тебе зачнется зелень-рукоделье,
Во скорбях узнаешь тихое веселье.
8. «Дикий ворон каркнул в поле…»
Дикий ворон каркнул в поле
На дремучем валуне.
Зори крыльями взмахнули
И сгорели в стороне.
Вышел я в ночное поле —
Звезды вешние летят.
Кобылицы рыщут в горе:
Потеряли жеребят.
Грузно рухнул на колени,
Поднял новь земли сырой
И к пахучей черной ране
Пал горячею щекой.
Я хочу, земля, услышать
Первый твой весенний вздох.
Скоро всю тебя распашет
Древний шаг крестьянских сох.
Ты подымешь яровые,
Молоком зерно вспоишь,
Золотой ржаной молвою
В знойный полдень прошумишь.
Ты напой, земля, богато
На восходе раннем дня
До зари, холмами скрытой,
И, бессчастного, меня.
Я такое же, как в злаках,
Что засеяны давно,
Я твое — прозяб до срока —
Буйновсхожее зерно.
9. «Коли помер он, так спляши по нем…»
Коли помер он, так спляши по нем,
На холму на том, на золе живой.
Ой, взмахни, взмахни
Рукавом!
Ой, сверкни, сверкни
Оком ввысь!
Размахнись, пройдись,
В пляс пустись
Огневой!
Коль сожгли дотла, насади тут рай,
На холму на том, на живой золе.
Песни в том раю
Заиграй!
Про любовь свою
Повести!
Алый цвет цвести
Напусти
По земле.