Вереница восьмистиший
«Посох мой цветущий…»
Посох мой цветущий,
Друг печальных дней,
Вдаль на свет ведущей
Вечных звезд верней!
Ты омочен в росах,
Ты привык к труду.
Мой цветущий посох!
Я с тобой иду.
СЕБЕ
С какою тихою красою
Минуты детства протекли…
Но все прошло и скрылось в темну даль —
Свобода, радость, восхищенье.
«Как жизнь любимая проклята,…»
Как жизнь любимая проклята,
Какое горькое вино
Мне в чаше кованого злата
Рукой прекрасною дано!
Но пью, не ведая соблазна:
Ужели зверь небытия
Протянет лапой безобразной
Мне ковш медового питья?
«Хлеб перемолот, жернова остыли…»
Хлеб перемолот, жернова остыли,
И мельник тихо дремлет у дверей.
И отруби ржаные в даль уплыли
Небесных огнедышащих морей.
Оплакавши истерзанные зерна
И всходы новые благословив,
Учусь я жизни, кротко и упорно,
У матерей смиренномудрых — нив.
«Люблю я женственную воду…»
Люблю я женственную воду,
Огонь, как юноша, живой,
Камней надменную породу
И землю с нежною травой.
Люблю разгул пространства мрачный
И звездных вихрей торжество,
Но воздух наш, земной, прозрачный,
Люблю я более всего.
«Ночь, прощай! Я день свой встретил…»
Ночь, прощай! Я день свой встретил,
Тьму родную разлюбил.
Что узнал в ее ответе,
Ей в молчанье возвратил.
Пусть хранит, пускай колышет
Волны злого ведовства.
Воздух ясен. Дух мой дышит.
Просветляются слова.
«Невыразимых слов движенье…»
Невыразимых слов движенье
Дыхание стесняет мне.
Я жизни чувствую волненье
И в бледной мертвенно весне.
Налет неуловимой ночи,
Двух зорь таинственная страсть
Мне двуединый плен пророчит,
А музыке и девам — власть.
«Мне стали сниться страны, земли…»
Мне стали сниться страны, земли,
Дороги, дали и пути,
Меня желание объемлет
В уединение уйти.
Услышать птиц, увидеть снова,
Как зори утра хороши,
И властью радостною слова
Творить чудесное в тиши.
«В диком лесу на валун вековой…»
В диком лесу на валун вековой
Сел, отмахнув пелену снеговую.
Полнится лес стокапельной молвой,
Из снегу дея весну огневую.
Падают пышные хлопья с ветвей,
Лезет на свет молодой можжевельник.
Всяких людских зачинатель затей,
В диком лесу я сижу, как бездельник.
«Какие-то песни в душе отзвучали…»
Какие-то песни в душе отзвучали,
И с чем-то проститься настала пора,
Как будто окончилась в жизни игра,
И слышится шелест вечерней печали.
Она незнакома, закутана в облак,
Но крылья ее — как у вешней зари.
Я тихо ей молвил: «Иди, говори!
Прекрасен и странен твой вкрадчивый облик».
«Должно быть, жизнь переломилась…»
Должно быть, жизнь переломилась,
И полпути уж пройдено,
Ведь то, что было, с тем, что снилось,
Соединилося в одно.
Но словно отблеск предрассветный
На вешних маковках ракит,
Какой-то свет, едва заметный,
На жизни будущей лежит.
«Счастливый смех над лунною водою…»
Счастливый смех над лунною водою…
Благословенны слитые уста!
Прекрасны вы, неведомые двое,
Земная нерушима красота.
В мученьях духа, с песней одинокой,
Я мимо прохожу и, слыша счастья смех,
Молюсь земле, ее луне высокой,
Молюсь, как в детстве, — всем о счастье всех.
«Я быть жестоким не умею…»
Я быть жестоким не умею,
Но с тем, кто ласков, смерть дружит.
Вот жизнь моя меня кружит,
И вьюсь я, вьюсь, подобно змею.
И уж забыл я, что улыбка
И что жестокость на земле,
И не страшит меня ошибка,
Взлетая к свету, сгинуть в мгле.
«Вечерних рек надменное молчанье…»
Вечерних рек надменное молчанье
И напряженный лик седой луны
Сулят мне скорое с земли изгнанье,
Мгновенности иной чужие сны.
Но с матерью несносно разлучаться
В тревожный час раздумья в полпути.
Я буду вещей тьме сопротивляться,
Я буду дальше по земле идти.
«Знамена взвеяли, и в бой…»
Знамена взвеяли, и в бой,
Сыны несчастий, мы помчались.
Сражались мы, но с кем сражались —
С врагом людским или судьбой?
Одолеваем мы врага,
Хоть будь он многоглавым змеем.
Но пред судьбой своей немеем,
Как наши мертвые снега.
«В душную улицу липовым цветом…»
В душную улицу липовым цветом
Сладко повеяло. Нищий мой друг!
Есть ведь деревья, цветущие где-то,
Девы и дети, покой и досуг.
Ты ль не измучен? Но трудную долю
Разве не сам, как хозяин, ты взял?
Молча великий творит свою волю,
Стонет лишь тот, кто ничтожен иль мал.
«Торжественная пляска будней…»
Торжественная пляска будней,
Пустынных дней позорный ряд
Безумных женщин безрассудней
Мне о прекрасном говорят.
И в каждом жесте, в каждой маске
Убитых пошлостью людей
Читаю призрачные сказки
О красоте грядущих дней.
«Мне опять захотелось губить…»
Мне опять захотелось губить,
Алый девичий цвет приминать,
К хмелю новому впьянь приникать,
В тихом воздухе вихри испить,
Тишину к небесам на поля
Отогнать от земли навсегда:
Пусть мерцает любая звезда,
Но земля не звезда, а земляк
«Меланхолия зимнего дня…»
Меланхолия зимнего дня —
Белоснежных пушинок слетанье —
Овевает чудесно меня,
Как больного в бреду умиранье.
Ни забот, ни тоски, ни кручин.
Только ласки звенящих снежинок
И чуть слышная мысль: ты один,
Ты окончил с собой поединок.
НИМФЕ
О, как мучительно тобою счастлив я!
«В томленье вешнем уста с устами…»
В томленье вешнем уста с устами,
И тело с телом, и с духом дух.
И двуединый сливает слух
Клик колокольный под куполами,
Звон ледоломный под берегами,
Плач возвращенья счастливых птиц…
Нет, кто не двое, поникни ниц,
Моли праматерь, пои слезами!
«Я прожил несколько тяжелых жизней…»
Я прожил несколько тяжелых жизней,
На дыбе я, наверно, умирал,
В костре на вражеской победной тризне,
Привязан к дереву, живой сгорал.
Но всех былых мучений нестерпимей,
Поверь, я муку ощущаю ту,
Когда с глазами детскими своими
Ты от меня уходишь в темноту.
«Ты начернила брови милые…»
Ты начернила брови милые
И губы ярко подвела,
И в этой маске, темной силою
Вся опахнувшись, ожила.
И я влюблен любовью новою,
Не благодарной и простой,
А беспощадной и суровою,
В твой облик, страшный и чужой.
«Словно к небу, ночному, безвестному…»
Словно к небу, ночному, безвестному,
На тебя поднимаю глаза.
На земле ты не веришь чудесному,
Но в раю ты страшна, как слеза.
Непонятное разуму нравится,
И в молитвах есть яд забытья.
Я молюсь на тебя. Да исправится
Роковая молитва моя.
«Непостижима ты, и все непостижимо…»
Непостижима ты, и все непостижимо,
Когда тобою, темной, проникаюсь я.
И кажется тогда: все тайны бытия
Скрываются в одной тебе, моей любимой.
Без жалости я детское оставил знанье.
Без страха ухожу в твою ночную даль.
И терпкая, как запах трав степных, печаль,
И жадное, как поцелуй, со мной страданье.
«Как волны моря у скалы…»
Как волны моря у скалы,
Зелено-черные у белой.
Гремят с тоскою озверелой, —
Так темной ярости валы
У красоты твоей холодной,
Взлетая, гибнут без числа.
И все густеет в недрах мгла,
Как в тьме беззвездья первородной.
«Я обречен твоей спокойной…»
Я обречен твоей спокойной,
Как мрамор Греции, красе,
И все, кто жаждут жаждой знойной,
Не для меня, родная, все.
Я не тоскую, не врываюсь
В твои снега с своим огнем,
Я лишь устами прикасаюсь
К земле, где ты прошла в мой дом.
«Над морем лежу, на скале распростертый…»
Над морем лежу, на скале распростертый.
Луна поднялась, пол-лица утаив.
Волшебно, как Лядов, ночные аккорды
Струит мне серебряный лунный прилив.
И я вспоминаю весенние ночи.
И музыки сладостной мощный прибой,
И Нимфы влюбленной косящие очи,
И в окнах рассвет, как волна, голубой.
«В соседней комнате шаги…»
В соседней комнате шаги…
Она пуста, и пуст весь дом.
Дожди давно уж за окном
Звенят мечами, как враги.
Кто там пришел? Кто ходит там?
Не бойся, появись, войди…
И с сожаленьем погляди:
Как тень, как призрак стал я сам.
«Моя печаль всегда со мною…»
Моя печаль всегда со мною,
Мои огни всегда в тебе.
Как бы под снежной белизною
Земле подобен я в судьбе
Неметь, и стынуть, и таиться,
И с первым ласковым лучом
Зеленой ярью всколоситься,
Свой напрягая чернозем.
«Я быстро напиваюсь пьяным…»
Я быстро напиваюсь пьяным,
Когда ты вдруг меня не любишь
И жизнь сияющую губишь
С отчаяньем, как пламя, рьяным.
Ты мне дыханье, ты мне воздух,
Ты мне мгновенье, ты мне вечность,
Ведь ты единственный мой отдых,
Ведь вся в тебе моя беспечность.
«Мне нравится владеть судьбою…»
Мне нравится владеть судьбою
Прекрасных, беззаветных дев,
И странно слышать над собою
Твой непонятный женский гнев.
Ты хочешь мстить, сама в сиянье
Девической своей красы
Мне роковое дав лобзанье
И расплетя конец косы?
ДРУЗЬЯМ
Иные ему изменили.
«Шестидесятница родная…»
Матери
Шестидесятница родная!
Как счастлив я, что ты мне мать!
Люблю, когда, припоминая,
О прошлом ты начнешь мечтать,
Как в честь тебя седоволосый
Тургенев молвил комплимент,
Как ты, отрезав диво-косы,
Очки надела вместо лент.
«Счастливый путь, родимый наш, великий…»
Льву Толстому
Счастливый путь, родимый наш, великий,
Краса веков и сила наших дней!
Средь всех ты был как светоч тихий
Зажженных в человечестве огней.
Всю жизнь ты шел. И путь последний здешний
Был к матери-земле на грудь,
Чтоб, с ней вздохнув вольней и безмятежней,
Уйти в бессмертный свет. Счастливый путь!
«В лавчонке тесной милого глупца…»
Ф. Тютчеву
В лавчонке тесной милого глупца
Твоих творений первое изданье
Приобрести — какое ликованье! —
Смятенно чуят веянье творца…
Как дороги истлевшие листы,
Ритмичный трепет каждого абзаца,
И типография Эдварда Праца,
И титула надменные черты!
«Бальмонт, наш пленительный, сладостный гений…»
К. Бальмонту
Бальмонт, наш пленительный, сладостный гений,
Владыка созвучий, волшебник словес!
Как счастлив я, пленник твоих упоений,
Свидетель твоих неизбывных чудес!
Ты в серое время запел свою песню,
Ты пел иступленно в огне и дыму,
Когда разоряли безумную Пресню,
Так пой же и ныне, в полдневную тьму!
«Он страшен мудростью змеиной…»
Поэту
Он страшен мудростью змеиной
И накипью бесстрастных глаз;
За тонкотканной паутиной
Он холоднее, чем алмаз.
Но в миг единый, в миг нежданный
Вдруг сердце вспыхивает в нем
И озаряет мир туманный
Всечеловеческим огнем.
«И зачем-то загорались огоньки…»
В. И. И.
«И зачем-то загорались огоньки»…
Древний! Вечер надвигается. И звон
Дальней вечери доносится с реки.
Отдаю тебе, печаль, земной поклон.
Нет, не лика, потускневшего в годах,
И не плоти отцветающей мне жаль.
Ты о голосе, звончайшем на пирах,
Шелести плакучей ивою, печаль!
«Я и днем, и в тихий вечер приходил…»
Л. Д. З. А.
Я и днем, и в тихий вечер приходил,
В землю зимнюю стучался и молил
И прислушивался к жизни под холмом —
Только ветер пел смешливым голоском.
Ничего здесь не осталось, ничего!
Видно, вправду под могилами мертво!
Где ж огонь, что вихрем ярым мир ожег?
Безответно улыбался звездный лог.
«Тайным утром, в час всеснежный…»
Георгию Чулкову
Тайным утром, в час всеснежный,
О тебе — в тиши, не вдруг, —
Так подумалось мне, друг:
Опечаленно-мятежный,
Кроткий духом, мукой мудрый,
Дерзкий речью, люб мне он,
Пленник медленных времен,
Путник ночи серокудрый.
«Седой и юный, Руси простивший…»
Н. Морозову
Седой и юный, Руси простивший
И каземат свой, и кандалы,
Скажи, видал ли средь звездной мглы,
В нее пытливый свой взор вперивши,
Такие страны, как этой дикой
Руси родимой ночная гладь,
Где жизни буйственно великой
Дано так жалко трепетать?
«С какой тоскою величавой…»
Владимиру Пясту
С какой тоскою величавой
Ты иго тяжкое свое
Несешь, вымаливая право
Сквозь жизнь провидеть бытие!
Уж символы отходят в бредни,
И воздух песен снова чист,
Но ты упорствуешь, последний,
Закоренелый символист.
«Звериный цесарь, нежити и твари…»
Алексею Ремизову
Звериный цесарь, нежити и твари
Ходатай и заступник пред людьми!
Скажи, в каком космическом пожаре
Ты дух свой сплавил с этими костьми?
Старообрядца череп, нос эс-эра,
Канцеляриста горб и дьяковы персты.
Нет, только Русь — таинственная эра —
Даст чудище, родимое, как ты.
«Как только вспомню этот голос…»
Ф. Ф. Зелинскому
Как только вспомню этот голос,
Произносящий стих Гомера, —
Мне мнится: сфера раскололась,
Веков сияющая сфера.
И запевает дед поэзий,
Для нас воскреснувший прекрасно,
Средь жизни, гибнущей в железе,
О жизни, с мудростью согласной.
«В сердце дверь всегда открыта…»
Т. Л. Щепкиной-Куперник
В сердце дверь всегда открыта
У того, кто сердцем чист…
Тлела осень, падал лист,
Море пенилось сердито.
Хвойный лес шумел тревожно,
Мы пришли в твой нежный сад.
Вот и все. Ужели можно
От тебя уйти назад?
«О Леонардо, о планетах ближних…»
Н. И. Кульбину
О Леонардо, о планетах ближних,
И о Психее, пойманной в пути;
О радии, о взрыве схем недвижных
Беседуя в творящем забытьи, —
В глазах пытливых (а костяк Сократа)
Огонь блаженный подглядеть люблю,
Ликуя веще: разум бесноватый
Издавна был ближайшим к бытию.
«Как воду чистую ключа кипучего…»
Николаю Клюеву
Как воду чистую ключа кипучего,
Твою любовь, родимый, пью, —
Еще в теснинах дня дремучего
Провидев молонью твою.
Ой, сосны красные, ой, звоны зарные,
Служите вечерю братам!
Подайте, Сирины, ключи янтарные
К золоторжавым воротам.
«Родятся в комнатах иные…»
Сергею Клычкову
Родятся в комнатах иные,
А ты — в малиновых кустах.
Зато и губы наливные,
И сладость алая в стихах.
Сергунька, друг ты мой кудрявый!
Лентяй, красавец и певун!
Люблю тебя, мой легконравый
Перебиратель струнок-струн.
«Хрычей, и девок, и глазастой…»
Борису Верхоустинскому
Хрычей, и девок, и глазастой,
Беловихрастой детворы
До времени и до поры
Лишен мой дух. Но часто, часто
Тоской тоскую по деревне:
Свистульку, кумача лоскут
Несу, как чудо, с верой древней
В свой страшный городской уют.
«Корявой погани, грибья и хворостины…»
Владимиру Нарбуту
Корявой погани, грибья и хворостины,
Разлапых пней, коряг и дупел вековых
Все тайны выглядев, худой и долгоспиный
Хохол взыграл на струнах — из волов живых,
Жестокий, вытянул он эти струны-жилы.
Не обсушив, на гуслях грубых растянул,
И вольный вихрь степей днепровских вдруг подул,
Сырые звуки стали нерушимо милы.
«Просторен мир и многозвучен…»
Н. Гумилеву
Просторен мир и многозвучен,
И многоцветней радуг он.
И вот Адаму он поручен,
Изобретателю имен.
Назвать, узнать, сорвать покровы
И праздных тайн и ветхой мглы —
Вот подвиг первый. Подвиг новый —
Всему живому петь хвалы.
«О звездах, о просторах черных…»
М. Л. Лозинскому
О звездах, о просторах черных,
О пышной, первозданной мгле
Он замечтался на земле
В стихах надменных и упорных.
Но если б другом к Демиургу
Он взят был, к горю своему,
И строго спрошен: быть чему? —
Сказал бы твердо: Петербургу.
«Он верит в вес, он чтит пространство…»
О. Э. Мандельштаму
Он верит в вес, он чтит пространство,
Он нежно любит матерьял.
Он вещества не укорял
За медленность и постоянство.
Строфы послушную квадригу
Он любит — буйно разогнав —
Остановить. И в том он прав,
Что в вечности покорен мигу.
«Я отроком в музее меж зверей бродил…»
М. Зенкевичу
Я отроком в музее меж зверей бродил,
Учась творить многообразно и едино.
Вдруг птеродактиля распластанного вскрыл
Передо мною желтый камень за витриной.
Изысканных костей стремительный состав
Еще младенчески просторными глазами
Схватил — и, тело прежнее свое узнав,
Рыдал бессмысленно блаженными слезами.
«В начале века профиль странный…»
Анне Ахматовой
В начале века профиль странный
(Истончен он и горделив)
Возник у лиры. Звук желанный
Раздался, остро воплотив
Обиды, горечь и смятенье
Сердец, видавших острие,
Где в неизбежном столкновенье
Два века бились за свое.
«В высоком кургане, над морем, над морем…»
Елизавете Пиленко
В высоком кургане, над морем, над морем,
Мы долго лежали; браслета браслет
Касался, когда под налетами бури
Качался наш берег и глухо гудел.
Потом нас знакомили в милой гостиной.
Цветущею плотью скелет был одет,
За стекла пенсне, мимо глаз накаленных,
В пустые глазницы я жадно глядел.
«Безбровые очи наивно смежила…»
Асе Тургеневой
Безбровые очи наивно смежила…
Дымит папироска в руке восковой.
Но алые губы: как будто могила
Взрастила цветок на себе заревой.
Какую тебе запою колыбельную,
Какой убаюкаю лаской тебя?
Еще не видна ты сквозь мглу запредельную
И только устами земная, моя.
«С мороза алая, нежданная…»
С мороза алая, нежданная,
Пришла, взглянула и ушла.
Как яблоня благоуханная,
Душа скупая расцвела.
И опадают ало-белые,
Как снег вечерний, лепестки.
Хранит ладонь осиротелая
Лишь холодок ее руки.
«Ты в этот час, когда белеет небо…»
Женщине
Ты в этот час, когда белеет небо,
И полдень недвижим в бесцветном сне,
И сохнут зерна скошенного хлеба,
Ты в этот час тоскуешь обо мне.
Там в небесах, далеких и пустынных,
Иль на земле еще, в людском огне,
Но знаю — в сумерках своих глубинных
Ты в этот час тоскуешь обо мне.