— Кто это?
— Откедова приехамши?
— Доктор чей-то, говорят.
— Вшивого мору обещает.
— Обещанка — одна вощанка: меду в ней нет.
— Что это с лику он такой постный?
— Ни дать ни взять — угодник!
— А ты, тыква-голова, лику верь! Наш-то Буроклык с лику чем не чудотворец?
— Он и творит чудеса.
— Прямо! Миколай!
— А по делам — пустолай!
— Тише, вы, разбрехались!
— А ты уши себе шомполом, что ли, вычистил? Слухать хоцца?
— Со слуха хрен для брюха.
Архангельское окание, псковская цокалка, орловский чистоговор, костромская распевка — все говоры смешались в этом гуле. Задние все плотнее напирали на передних, а передние — на Ослабова. Нестриженые, круглые, льняные, черные и рыжие головы, красные, загорелые, щетинные, любопытствующие, с неотступным вопросом, злые, тоскливые глаза, хмурые брови, белые зубы — все это двигалось, вертелось и прыгало перед Ослабовым, напирало на него, чего-то от него требовало и хотело. И все пустей, ничтожней и беспомощней чувствовал себя Ослабов перед этим лесом лиц.
— А что там у нас, в Расее? — хрипло выкрикнул кто-то и спрятался за спину других.
— Что Расея! Черт ее бурьяном сеет.
— Правда, что наши бабы от пленных австрияков плод принимают?
— Вот ужо вернемся — выворотим брюхастых наизнанку!
— А когда ж нам возворот будет?
— А правда, что после войны землю прирезывать будут?
Ослабов обессилел под всеми этими вопросами. Что с Россией? Когда конец войне? Что потом будет? Это были те же самые вопросы, что и его мучили. Ответа у него никакого не было. Но необходимость ответа, немедленного и точного, от которой он, когда сам про себя думал, отмахивался, теперь стояла перед ним грозно и неотвратимо. А ответить он ничего не мог.
— Когда ж по домам, а? — допытывался тот же вихрастый, молодой солдат.
— Какой там, к ляду, по домам! — вынырнул откуда-то Бастрюченко.
Урвав минуту, он прибежал к своим потолкаться и поделиться новостями:
— Наступление!
— Чего брешешь?
— Вот те хрест! Своими ушами слышал, как Буроклык Буроклыкше сказывал.
— Оно и лучше. Вша на ходу меньше ест, — меланхолично сказал кто-то.
— Да и загадили мы тут, прости господи! Самим себе тошно. Виноградник ведь тут был, когда пришли.
— На это мы мастера! Хошь что загадим.
— Наступление! Наступление! — побежало по толпе, и гул пошел шире, тревожней, настороженней.
— Под хвостом у них чешется! Не сидится на месте.
— Тут бы домой впору, а они еще куда тянут!
— И тут хлеб с червями, а дальше с чем будет?
— Прямо с шоколадом!
— На кого ж наступать будем? — звонко, в упор Ослабову задал вопрос Ванька. — Мы тут и турка живого не видели. Как у себя дома живем.
— Вперед пойдем, — мрачно сказал Ослабов.
— Куда ж вперед-то? Скрозь море? — не отставал Ванька.
— К югу, — махнул рукой на озеро Ослабов и, совсем теряясь, добавил почему-то:
— Там еще жарче будет.
Эта фраза взорвала солдат. Жара и тут уже давала себя знать.
— Жарче? Вот оно что! Мало мы тут напотелись?
— Живьем, значит, спечь нас хотят?
— Буроклык в кинтелях ходит, Буроклыкша — в кружеве, а мы — в вате.
— Совсем сомлеем.
— Потом изойдем.
— Что мы, мерблюды какие, чтоб гонять нас.
— Ты нам толком скажи, как есть ты человек приезжий, долго нас тут тиранить будут? — степенно, но с напором подступил к Ослабову бородатый солдат. — Будь отцом родным, скажи!
И впился в него ясными, требующими ответа глазами.
— Вы у начальства своего спрашивайте. Я не знаю, — отбивался из последних сил Ослабов.
— Начальство нешто будет с нами разговаривать!
— Бастрюченко у генеральской коровы спрашивал.
— Знает, да сказать не может, мычит только.
Смех пробежал там, где расслышали.
— Сила-то у человека одна, — продолжал урезонивать Ослабова бородатый. — Нет больше силы нашей мыкаться тут.
— Что ты в него, как скарпивон, впился? — пожалел кто-то.
— Может, он и вправду не знает, — добавил еще кто-то.
— Вот что, ребята! — осмелел Ослабов. — Я доктор, я приехал лечить вас. Приходите, кому надо, в лазарет. Я прием завтра же открою. А сейчас пустите меня.
— Да мы нешто держим?
— Иди, пока ноги есть!
— Мы вот насчет вшивого мору только.
Солдаты нехотя разомкнулись.
Наклонив голову, стараясь не глядеть в обступившие его лица, Ослабов, усталый, стыдящийся и чем-то взволнованный, пробирался сквозь толпу, направляясь к берегу.
— Так и есть, в лазарет пошел, к сестрицам в гости! — сказал ему Ванька вслед.
Эту фразу донесло до Ослабова. Противно ему стало и больно.
А не удовлетворенные им солдаты продолжали обмениваться впечатлениями.
— Во всей, как есть, форме человек, а кости в нем нет.
— Баба.
— Скушно ему: жена, должно, дома осталась.
— Постный доктор, как есть.
— Ничего, оботрется.
— Тут его оскоромят.
Толпа таяла, расползалась и редела. На одном конце опять загорланила гармоника. На другом собрались кучкой вокруг вновь прибывших солдат, потолкались, потом уселись на землю. Посредине оказался маленький тщедушный солдат, замухрышка, в лохматой овечьей папахе набекрень и с Георгием на груди. Он давно ждал возможности поговорить и порассказывать.
— Скажу я вам, братцы мои, — захлебываясь от удовольствия, что Ослабов ушел, и он дорвался до рассказа, начал он. — Живете вы тут, как у матери при грудях, безо всякой заботы. Ни тебе врага, ни тебе бою. А у нас, под Резарумом, вы не то б запели. Поглядел я тут ваших пленных, нешто это пленные? Это овцы у вас, а не пленные. Сидят себе тихо-мирно, проволокой их окружили, а им так и надо, чтой-то все чинятся, моются? Я на них и собакой налаял, и рожки им, вроде черта, состроил, и язык чуть себе не оборвал, вытягивая, а они хоть бы што, — смеются, и все.
— Немцы это, — оправдался кто-то.
— И не наши браты.
— Пригнали их сюда и посадили, потому место тут спокойное.
— Вот то-то я и говорю. Враг-то у вас только и есть, что вша христианская. И выходит, что у вас хвронт не хвронт.
— Вот теперь пойдем в наступление — себя обнаружим, — развоевался кто-то.
— Не про то разговор, — прервал рассказчик. — Что будет, то будет, а чего не было, того не было. А у нас было!
— Что ж у вас было-то? — насмешливо спросил кто-то.
— А то и было, чего у вас не было. Расскажу я вам спервоначалу, как мы пленного турка водой поили. Надо вам сказать, братишки, что пленный турок вроде быка бешеного. Винтовку отнимешь — за нож хватается; нож выхватишь — зубами лезет. Пока его прикладом не приласкаешь — ничего с ним не сделать.
— Ишь ты, нечисть, — шепотом вырвалось у кого-то.
— И надо вам сказать, братцы, что морозы у нас лютые, никакого человеческого терпения не хватает. Железо, к примеру сказать, тронь рукой, рука прилипла. Отдерешь, а кожа там. И поймали это мы турка, отбился что ль от своих или вперед зарвался. Турок как турок, рослый, глаза как мыши бегают. Ну, мы его оправили как полагается и повели. А вести далече, мы в разведке были. Ну, пока шли — снег глотали, пить-то ведь оно хочется. Ну, и турок глотал, нам что! Снегу — горы. Только пришли мы это с ним в помещение, привязали его, чтоб не убег. Туда-сюда, день идет, замотались, забыли, что турок не пимши, не емши привязан. К нему. Видим — пить хочет. Ага! Пить хочешь? Ладно! Вывели его на мороз. Лизни, говорим, шомпол, — а он тут, на морозе, шомпол лежал. Тогда напоим. Он глазами вертит, ничего не понимает. Мы ему, значит, языком показываем. Он, значит, понял, а не хочет.
— Не хочет! — бойко засмеялся кто-то из слушающих, и смех подхватили.
— Мы ему еще показываем, а вода тут, в кружке. Он головой мотает, потому ему языка своего жалко.
— Ну, и смех! — крикнул кто-то, и хохот еще усилился.
— Ну, мы оставили его, пусть посидит, еще похочет. Туда-сюда — подходим. Ну, как, говорим, хочешь пить? И опять на шомпол языком показываем. Уж, видно, ему больно приспичило. Только тут он головой мотнул, соглашаюсь, мол, на объявленное условие. Пошла у нас перемашка, кому шомпол ему в рот совать. Чуть не до драки. Отспорились, тычем ему в рот железо, да по затылку понаддаем, не зевай, мол. Он высунул язык, лизнул, да мало.
— Схитрить хотел!
— Он, турок, нашего брата всегда проведет.
— Мы еще требуем, он лизнул покрепче, язык-то и прилип, кровь показалась. Ну, мы еще и еще, ажно красный рот стал, и на бороду потекло.
— Ну и что ж? — не выдержал кто-то.
— Ну и что? Напоили, конечно.
— Зачем обманывать? Раз уговор был, — исполнить надо.
— И смеху ж у нас было!
— А еще была у нас потеха, как мы в плен целую роту турок забрали.
— Ну, ну!
К рассказчику плотнее придвинулись. Он отсморкался, плюнул цигаркой и снова начал.
— Там же дело было, под Резарумом. Снега, холодище! Как бабы, во что попало, все мы укутаны. Лезем по снегу, глаза слепнут, вдруг видим — турки. Рота не рота, а полурота будет. И прямо в нас целят. Мы за снег и палить вовсю. Они хоть бы шелохнулись.
— Не боятся!
— Ну вот как заговоренные, которых пуля не берет. А стрелять не стреляют, только смотрят.
— Ишь ты!
— Мы еще палить. Видим, что попадаем, а они не падают.
— Вот оно, крепкое-то слово!
— Ну, тут нас страх забрал. А тут — целят и не целят. Не знаем, что делать. Как очумели. Начали обходить их сторонкой. Окружили, подбираемся, а они хоть бы что, стоят, как истуканы.
— Ишь ты, нечистая сила!
— Только осмелел кто-то из нас, тронул одного прикладом по башке. А приклад-то отскакивает.
— Отскакивает?
— Он посильней, а турок ни с места, как каменный. Вдруг сбоку откуда-то как захохочут! И ну кричать: «Мерзлые! Мерзлые!» Турки-то мерзлые! Мы обступили, смотрим — и вправду мерзлые. Как стояли, как целились, так и примерзли. Одежонка-то плохая на них. Ну, и была у нас потеха!