С тех пор на всю жизнь осталось у Ослабова ощущение религии, как чего-то душного, затхлого и пугающего. Но додумать до конца, перевести эти ощущения в мысли и решения Ослабов в своей жизни как-то не удосужился.
Идя сейчас сюда на могильник, он прошел мимо гарнизонной церкви и видел, как солдаты возились, убирая ее. Что-то в нем дрогнуло памятью детства, и тотчас же его возмутила нелепость этой картины: взрослые, здоровые мужики в последние минуты перед тем, как им идти в бой, возятся с церковью. «Русские должны быть фаталистами», — вспомнилась ему фраза Гампеля. «Почему я не подошел к солдатам, не заговорил с ними, не разъяснил?» — спрашивал Ослабов сам себя и знал, что ничего этого сделать не мог по своему всегдашнему глубокому непротивленству. «А вот за цветущий миндаль заступился!» — пытал он себя. И вдруг вылез из всех этих пыток, вспомнив, что он завтра вечером едет вслед наступлению, чтобы проверить высланные вперед питательные и перевязочные пункты. Новые страны, новые люди, работа! Он вздохнул свободней.
Взошла луна и озарила скат могильника, на верху которого он стоял. Под скатом были, как ему казалось, такие же глыбы песка и камня, как и везде кругом. И вдруг эти серые глыбы, показалось ему, зашевелились. «Что это? Я галлюцинирую?» — проверял он себя и подошел ближе: шевелятся, тут под самым склоном и ниже, по берегу, почти до самой воды, то там, то тут совершенно явно шевелятся эти серые глыбы. В два прыжка Ослабов очутился внизу, подбежал, наклонился. «Серые глыбы дышат! Эти камни стонут! Это люди! Айсоры!» — сразу понял он.
Прижимаясь к скату, распластываясь на песке, теснясь друг к другу, слипаясь в один комок, как пчелы, тут, под боком своего древнего могильника, спали айсоры тревожным сном бродячего, бездомного, гонимого войной человеческого стада.
Заслышав чужого, некоторые из них выпутывались из-под драных одеял, которыми они были покрыты, и высовывали головы в остроконечных, обмотанных тряпками и рваными башлыками кюсишах. При свете луны Ослабов хорошо видел эти глазастые, на коротких шеях, в густых бородах, ассирийские головы. Высунувшись, многие стали тотчас кашлять. Потом показались худые, темные руки, раздалось несколько слов на странном языке, обращенных айсорами друг к другу. Увидев, что чужой человек один, что он их не гонит и что опасности нет, айсоры, утомленные долгим многодневным переходом откуда-нибудь из-под Ханнесура или Деера, опять зарылись в свои серые лохмотья, слились со скалами и песком, будто превратились в серые глыбы или будто под землю ушли, и луна еще резче обозначила тени в этих глыбах, и опять эти глыбы задышали в тревожном сне, прерываемом стонами и глухим, как будто из-под земли, кашлем.
Все это было как видение.
Ослабов и раньше, с первого дня приезда, наблюдал айсоров.
Они бродили вокруг лагеря и лазарета, вымаливали подаяние и, роясь в отбросах, быстро приходили в веселое настроение после первого же съеденного куска, временами исчезали и опять появлялись. Они все были низкорослые, волосатые, с живыми подвижными лицами. Грязные, покрытые паршой, больные трахомой, донельзя оборванные, они на этом древнем пути из Вавилона к Каспию, где когда-то проходили войска их воинственных предков, чувствовали себя как дома и не желали уходить с этих кочевий, несмотря на все бедствия, которые причиняла им война. Голод и болезни косили их; часто, пробираясь с мест сражений в свои ущелья, они попадали под обстрел, но ничто не могло сломить их жизненного упорства.
Эта их природная жизнерадостность, эта их родовая древность отражалась и в их костюме. Мужчины носили остроконечные войлоковые шапочки, очень похожие на шлемы и называвшиеся кюсишами. Женщины страстно любили побрякушки, всякие блестки и при всей своей нищете ухитрялись даже в лохмотьях быть яркими и живописными, подбирая к розовой продырявленной рубахе голубой лоскут на заплату и наоборот.
Так как айсоры были кочевники, общественные организации, помогавшие беженцам, им не оказывали никакой помощи. Это было явно вымирающее, в схватке мировых держав обреченное на гибель племя.
Ослабова поражало, с каким достоинством влачили свое существование эти смертники. Ему даже казалось, что в их походке, в их коренастых фигурах, в выражении лиц и в жестах уцелело что-то от древних ассирийцев, которых он видел в музеях на барельефах.
Ему было ясно, что война, разорившая в Персии целые области, добивала айсоров окончательно. Путь от Дильмана до Ханнесура и до Деера и вплоть до Башкалы и дальше в Турецкую Армению — представлял собой пустыню, селения лежали в развалинах, население было вырезано. Айсорам оставались трава и камни. И все-таки они жили, рылись на пожарищах, собирали зерна на одичавшей жатве, перетирали их на камнях, пекли жесткие темные лепешки и ухитрялись кое-как питаться.
Детской веселостью, каким-то первобытным дружелюбием они нравились Ослабову. Что с ними будет? Кто им поможет? И как можно помочь им? И поспеет ли помощь? Не погибнут ли они раньше в этой войне? И что он, Ослабов, может сделать для них?
Вопросы эти не раз всплывали в мозгу Ослабова, но, не находя на них ответа, он, по всегдашней своей привычке, отмахивался от них, забываясь в других, лучших впечатлениях. Такое сейчас было только одно: то, что он завтра едет на фронт.
Осторожно, стараясь не наступить на спящих, вдыхая тяжелый запах, идущий от них, Ослабов выбрался из этого логовища на дорогу и скоро заслышал перед собой впереди голоса и шаги.
По голосам он узнал старшего врача Древкова и начальника обоза Цинадзе, а скоро увидел их ярко освещенные, с длинными тенями, фигуры: сутулую, с размахивающими руками — Древкова и маленькую, подвижную — Цинадзе. Ему не очень хотелось встречаться с ними, но дорога была одна, и пришлось их нагнать, чтобы не идти сзади и не слушать — обрывки какого-то горячего разговора уже долетали до него.
Древков в глазах Ослабова вполне оправдал характеристику, данную ему еще в Тифлисе председателем Союза городов. На вид это был самый заурядный интеллигент — высокий череп, глаза навыкате, курносый нос, небольшая бородка, любовь к бесконечным разговорам — ничего примечательного. Но была в нем какая-то ядовитость, которая раздражала Ослабова. Мучительно завидовал Ослабов ему в том, что он был своим человеком среди солдат. Дело не в том, что он лечил лучше Ослабова, — наоборот, придирчивый контроль нашел бы, что поставить доктору Древкову в упрек. Но он умел как-то, начав с пустяка, затрагивать в каждом солдате что-то самое для него важное, заставить его высказаться и чем-то обнадежить. Ослабов не раз видел его в кучке солдат беседующим с ними. По лазарету даже ходила карикатура на Древкова: на операционном столе лежит солдат с перерезанным горлом. Над ним, с ножом в руках, ораторствует Древков. Вдали в ужасе сестра. Подпись «Древков. Прежде чем делать трахеотомию горла, я должен сказать, что социальная революция… Сестра. Доктор, вы ему горло перерезали!»
Только из этой подписи Ослабов узнал, что Древков говорит с солдатами о революции. А революция была для Ослабова одним из тех вопросов, которыми ему было легче мучиться, чем решать их. Отношения с Древковым у Ослабова установились несколько для него обидные. Древков не мешал ему работать, даже не интересовался тем, что он делает, но вместе с тем нисколько не интересовался и самим Ослабовым. Ослабов старался отвечать тем же, но это было ему трудно, потому что Древков был для него одним из самых интересных людей в лазарете.
С маленьким Цинадзе отношения были не лучше. Про него определенно говорили, что он большевик. Он жил в отдельном домике, при обозе, далеко от лазарета и ни с кем, кроме Древкова и Цивеса, из лазаретных не водился. Дело свое делал хорошо. К Ослабову он отнесся холодно. Ослабов тоже не почувствовал к нему симпатии, потому что не понимал, как это Цинадзе, будучи противником этой войны, фактически работает на нее. Не знал Ослабов, что служба начальником обоза была для Цинадзе только удобным прикрытием совсем другой его работы и что эту другую, настоящую свою работу он делал еще лучше, чем работу маскировочную.
Ослабов нагнал Древкова и Цинадзе. Дорога, по которой они шли, проходила мимо обозного двора. Домик Цинадзе уже виднелся вдали в лунном свете, с красноватым огоньком керосиновой лампы в окне. Многие солдаты очень хорошо знали этот огонек. Ослабов видел его в первый раз.
— Добрый вечер! — сказал Ослабов, обгоняя Древкова и Цинадзе.
— Что это вы по ночам бродите? — полушутливо ответил Древков. — Добрый вечер!
— Я у айсоров был, — выдумал Ослабов, будто он вправду ходил к айсорам. — У всех плеврит.
Цинадзе зорко посмотрел на него и, когда все обменялись рукопожатиями, язвительно спросил:
— Вы всех айсоров выслушали?
— Никого я не выслушивал, — растерялся Ослабов. — По кашлю можно узнать.
— А, по кашлю! — насмешливо протянул Цинадзе.
— На заре выступление? Гром победы? — переменил тему Древков. — Берегитесь курдов! Хитрый народ, талантливый, бесстрашный!
— Недаром наместник в казацкую веру обращать их хотел, — отозвался Цинадзе.
— Он евфратское казачество хотел создать, — поправил Древков, — да сорвалось.
— И у евфратских такие же качества должны быть, если вы верно их живописуете, — вцепился в спор Цинадзе, — экономические условия и быт одни и те же.
— А неплохие казаки вышли бы! — поддразнил Ослабов и тотчас пожалел об этом.
— Вы, наверное, и о Святой Софии еще мечтаете? — иронически спросил Древков. — Это оттого, что вы на фронте еще не были… Такую Софию турки вам покажут! И уже показали не раз, жаль, что вы не видели. Турецкий крестьянин борется за свою землю.
Цинадзе с нетерпением ждал, пока он кончит, и быстро заговорил:
— Это неграмотность, это злостная неграмотность, не говоря уже о том, что это недопустимое насилие, — думать, что из курдов можно казаков сделать. Курды — скотоводы и охотники, часто меняют пастбища, значит, полукочевники. Хлеба не сеют, а выменивают его на сыр и кожу. Казаки — землепашцы, привилегированные по сравнению с остальным крестьянством, — оттого, между прочим, царизм на них пока и опирается.