— Я могу уйти! — оскорбленно встал Батуров. — Но я хотел бы сказать…
— Говорите! — дал ему слово Цинадзе.
— Товарищи! — взволнованно начал Батуров. Он был уверен, что аргумент, который он сейчас выскажет, убедит всех. — Товарищи! Я против войны. Но есть война — и война. Вы забываете конкретную обстановку. Вы забываете, где мы стоим! — Он возвысил голос. — Мы стоим на крайнем левом фланге царской армии, которая помимо воли царя делает великое историческое дело. Делает революционное дело! Мы освобождаем Армению. Мы объединяем целую народность, измученную турецким гнетом. Вы забываете, что центр кавказской армии в Турецкой Армении! И, продвигаясь вперед, мы поможем центру. Генерал Буроклыков — это чучело, которое не знает, что оно делает. Было бы реакционным срывать наступление! Мы должны использовать в своих целях все, что только возможно, хотя бы это были царские генералы. А свобода Армении — это цель, от которой не откажется ни один социал-демократ. Я кончил.
— Товарищ Батуров! — сказал Цинадзе. — Мы с вами много спорили. Разногласие между нами и вами — очевидное и самое резкое разногласие. Дело ясно! Царская армия ведет здесь колониальную войну. Слова о свободе Армении только прикрывают план захвата новых колоний. Я предлагаю высказаться еще товарищу Корневу и товарищу… — он посмотрел в лежавшую перед ним бумажку, — Парневу, и потом я отвечу товарищу Батурову.
— Да что ж тут воду в ступе толочь! — начал Корнев, посмотрев на Батурова. — Поставили нас стена на стену, мы и бьем друг друга, как дураки. У нас в роте уже многие просветляются, и спасибо товарищу Древкову, он наш мозговой доктор, мозги нам выправляет.
— Нас подслушивают! — закричал вдруг Цивес и выпрыгнул в окно. Заседание прервалось, все выскочили в поле. Видно было, как по лунной равнине бежал человек, и рядом бежала его длинная тень, за ним гнался Цивес, заметно отставая.
Батуров схватился за револьвер.
— Оставьте! — остановил его Цинадзе.
Бегущие все удалялись и скоро исчезли из глаз. Несколько минут все молча смотрели в пустое лунное поле.
— На месте бы шпионов этих! — сказал Корнев.
Прошло еще несколько минут, и Цивес, тяжело дыша, вышел из-за угла дома.
— Не догнал? — досадливо спросил Корнев.
— А ты что ж не побежал за ним? Он как джейран летит. Гетры у него желтые. Кто-нибудь из наших.
Все вернулись в комнату.
— Желтые гетры? Желтые гетры? — вспоминал Батуров. — Желтые гетры у Ослабова, у Шпакевича, у Гампеля…
— У тебя! — засмеялся Цивес, показывая на ноги Батурова, который действительно был обут в желтые гетры.
Батуров весело захохотал:
— Что же, меня — двое? Один — революционер, другой — шпион?
— В этом роде! — буркнул Корнев.
Цинадзе что-то молча записал себе в книжку.
— Продолжайте, товарищ Корнев, — сказал Цинадзе.
— Что ж продолжать-то? Я уж забыл, что хотел сказать. Первое дело — домой. Второе дело — чтоб в дураках не быть, чтоб знать, зачем домой. Вот и все. А винтовки пусть попробуют у нас отбирать!
— Товарищ Парнев что скажет?
Парнев покраснел, потер лоб и с трудом выговорил:
— Мне, товарищи, как спервоначалу, говорить-то еще непривычно. Про деревню я скажу. В деревне у нас разор. Бабы воют. Мужиков почти что не осталось. Дети пашут. Все подпруги натянуты, того гляди, лопнут. Невмоготу стало. Ну, и здесь не лучше, только и шлют что крестики и образки. Едем мы сюда по присяге. Думаем, что и думать нам ни о чем не надо. А вот доктор-то нам растолковал, что и у нас свои мозги могут быть.
Он замолчал, с ласковой улыбкой глядя на Древкова.
— Я беру слово, — сказал Цинадзе. — Товарищи! Ленин еще три года тому назад писал, что империалистическая война должна перерасти в войну гражданскую. И мы видим, что на наших глазах растет сознание в массах. Но находятся товарищи, находятся люди, — поправился он, — которые — я беру лучший случай — не понимают ленинского диагноза. Тем самым они становятся в ряды наших врагов. Пример такого отношения к войне мы видим в лице Батурова. Спорить нам с ним некогда. Работать с ним мы не можем. Приближаются великие классовые бои. Среднего пути нет. Кто не с нами, тот против нас. Всю работу в массы. Чтоб не было ни одного несознательного солдата. Тогда — победа.
Он встал. Батуров тоже встал, весь бледный.
— Собрание закрыто, — объявил Цинадзе.
Все встали.
— Ну, теперь можно и дурманчику пойти глотнуть, — весело сказал Корнев, — а то нагорит, если заметят, что не был в церкви.
Он и Парнев попрощались и вышли вместе с другими солдатами. Тотчас за ними вышел Батуров.
— Нам по дороге! — сказал он солдатам, стараясь быть непринужденным. — Горячие вы все головы! Так вам все сразу и подавай! Разве я не хочу революции? Но все дело в том, чтоб ее вовремя начать. Вот, к примеру, возьмите сенокос. Когда косить траву начинают?
— Прощевайте! — быстро сказал Парнев.
— Нам тут по стежке ближе! — поддержал его Корнев.
И все солдаты зашагали вбок по тропинке, которую Батуров и разглядеть не мог.
Сзади по дороге шли Цивес, Тинкин и Древков.
— Я вам сейчас листовку свою прочитаю, — умоляюще говорил Цивес, — хотите?
— Хотим, — урезонивал его Тинкин, — но ведь сейчас читать трудно!
— Я при луне как днем читаю. Я и писал при луне.
— Потом, потом, товарищ Цивес! Не портите глаза!
Цинадзе в это время шагал по обозному двору, пробуя задранные оглобли у санитарных повозок, проверяя корм у лошадей, осматривая колеса. Заметив, что на дне какого-то фургона отстает доска, взял молоток, приколотил, попробовал, крепко ли, и опять пошел осматривать, ощупывать, одергивать брезент, подправлять. Какая-то повозка в ряду стояла криво, он схватился за оглобли и выпрямил установку. А в голове у него, сквозь эту мелкую заботу, ходуном ходила большая: война империалистическая должна перерасти в войну гражданскую.
Издали надрывался колокол отца Немподиста: попова пушка.
По мере того как служба подходила к концу, отец Немподист волновался все больше. В церкви была теснота и духота, так что отцу Немподисту трудно было разворачиваться при всех необходимых манипуляциях с кадилом и крестом. Он работал один, без дьякона, солдатский хор путал и вступал не вовремя, и то, что знал — «Господи, помилуй» и «подай, Господи», — пел так громоподобно, что у отца Немподиста гул стоял в ушах. Больше всего ему мешало то, что, когда он стоял на кое-как сбитой, трясущейся и шатающейся солее[22], голова генерала Буроклыкова приходилась ему как раз возле уха.
Рядом с генералом сияла, вся в белом воздухе кружев и рюшек, генеральша. Сзади нее, вытянувшись, стоял Веретеньев, весь в думах об удачной карьере, которые он тут же сам для себя перефальцовывал в жертвенное служение родине. Ему казалось, что вся служба — для него, что все на него смотрят. Сзади Веретеньева стояли офицеры, но не все. Многие из них практически готовились к пьянке, так как времени на нее оставалось очень мало.
Далее, едва сохраняя необходимое расстояние между собой и офицерами, толпились солдаты с потными, напряженными лицами, крестясь как по команде всякий раз, когда крестился отец Немподист. Плотной гурьбой они окружали церковь и снаружи.
К концу службы, почти одновременно, с разных сторон подошли к церкви Ослабов, Гампель, Батуров и солдаты, бывшие у Цинадзе.
Приближалась самая тяжелая для отца Немподиста минута. Прочитав отпуск, он вошел в алтарь, наклонился над престолом, надел очки, взял в левую руку крест, а в правую — шпаргалку генерала и хотел было идти на солею, но вдруг испугался выйти с бумажкой, торопливо пробежал ее глазами, поймав слова: приступ, главная часть, Святая София, сарацины, рай, георгиевские кресты, — сунул бумажку под антиминс[23] и вышел только с крестом. Уже повернувшись лицом к пастве, он заметил, что забыл снять очки, которые были совершенно не нужны, раз он решил говорить без бумажки, и которые сразу окутали туманом всех перед ним стоящих. Такой же туман поплыл и в голову отца Немподиста, но отступать было некуда, надо было начинать, — генерал выражал недовольство покашливанием, — и отец Немподист начал:
— Во имя Отца и Сына и Святого Духа, — он осенил себя широким крестом.
— Коза-то, никак, от себя заговорить хочет? — шепнул кто-то из солдат сзади.
Генерал, не поворачивая головы, скосил глаза вбок, в рот отцу Немподисту.
— Возлюбленные братии мои во Христе! Шед на распятие, Господь Бог наш Иисус Христос, — начал отец Немподист. — «Приступ! Приступ!» — металось у него в голове, и он первую же фразу докончил с трудом: — Допрежде воскресения своего мучим был, алкал и жаждал и распят был на кресте. Приступим же ныне к великому подвигу христианской любви, со страхом Божиим и смирением подымая меч свой на нечестивые сарацины. Помните, что вы защитники веры православной, царя и отечества. Ныне предпринимаемый с благословения Божия начальством вашим поход против сарацин поистине может быть назван крестовым. Ибо что есть сарацин? Сарацины есть племя нечестивцев. Сарацины…
— Довольно про сарацин! — скосив рот, шипящим басом произнес генерал.
— Но довольно про сарацин, — послушно повторил отец Немподист, — возведем очи к Господу нашему Христу. Не убоялся он смерти крестной, смертью смерть поправ, такожде и вы да не убоитесь смерти на поле брани. Главная часть подвига вашего — живот свой положить за други своя. Святые великомученицы Вера, Надежда, Любовь и мать их Софья возносят слезы свои к престолу Всевышнего за вас, братие. Рай уготован павшим на поле битвы. Не увлекайтесь бренной земной славой, но о славе небесной неустанно помышляйте. Ибо что есть жизнь наша? Юдоль страданий и несчастий. Претерпевый до конца, той спасется. Претерпите и вы юдоль свою, ибо юдоль эта…
— Довольно про юдоль! — шипел генерал, — Про кресты!
— Но довольно про юдоль, — опять кротко повторил отец Немподист, — возложите на рамена свои кресты Христовы…