— Вы меня просите? — насмешливо сказал Гампель. — А ведь и вправду, темочка может у нас с вами найтись и другая. Я обещаю пощадить ваши слабые нервы и не говорить с штабс-капитаном сегодня — слышите! — сегодня, если вы мне кое-что расскажете.
— Я расскажу, — освобожденно вздохнул Ослабов, — но что именно?
— Как вы попали к большевикам и о чем у вас шла беседа на том собрании ночью, три дня тому назад? — отчеканил Гампель.
Ослабов возмутился.
— Господин Гампель, — твердо сказал он, — во-первых, я уже говорил вам, что на собрании я не был. Во-вторых, я только от вас узнал, что Батуров, Цивес, Тинкин — большевики.
— Ах, и Батуров? И Тинкин? — вырвалось у Гампеля. — Так, так!
— В-третьих, — продолжал Ослабов, — я не понимаю, что это за допрос. Такие вопросы задают шпионы. А вы… а вы…
Ослабову показалось, что Гампеля как-то скорчило при его словах. «Ерунда, — подумал он, — не может быть».
— А вы… а вы… — искал он определить Гампеля, — вы работник общественной организации и шпионом быть не можете.
— Благодарю вас, — иронически поблагодарил Гампель, — вашей доверчивости нет предела. Большевиками я интересуюсь с точки зрения философии. Если вам неприятен этот разговор, прекратим его. Тем более, что вот и наши спутники. Ну, как? — другим тоном обратился он к Петрову и шоферу. — Нашли дорогу?
— Придется тут до рассвета пробыть, — сказал Петров, — не разобрать в темноте, — дорога это или просто гора.
— Вот и отлично, — обрадовался Гампель, вытягивая угол бурки из-под руки Ослабова, который опять не удержался от этого жеста. — Отдохнем. Поболтаем. Бутылку коньяку откроем.
— Это будет недурно, — поддержал Петров, — встретим восход солнца.
— А вы неисправимый романтик, — продолжал Гампель, доставая при свете своего фонарика бутылку, банку с икрой и чурек. Нашлись у него и салфетка, и складные ножик и вилка, и влезающие друг в друга металлические стопки. Видно было, что человек при всякой обстановке привык жить с удобствами.
— Последите за машиной, я посплю, — сказал шофер Петрову и пошел в темноту под бок горы.
— А выпить с нами разве не хотите? — крикнул ему вслед Петров.
— Благодарю вас, — донеслось откуда-то из-под горы.
У Ослабова было такое чувство, как будто перед ним сейчас будут скальпировать живого человека. Этот огромный хаос летящего звездного неба, окружавший его со всех сторон, показался ему безвыходной дырой, как тогда, в Тифлисе, кабинетик в Тили-Пучури. Он заерзал на своем месте, задевая локтем Гампеля, который уже откупоривал бутылку.
— Выпейте, — Гампель подал Ослабову стопку, — это успокаивает!
Ослабов выпил залпом, старый коньяк ожег его горло, и тотчас приятная теплая слабость разлилась по его телу.
— Придется повторить, — усмехнулся Гампель, наливая Ослабову еще и показывая бутылкой на нетронутые стопки в руке Петрова и в своей левой, — мы еще не чокнулись.
— За благополучное возвращение, — провозгласил Гампель, внимательно вглядываясь при свете фонарика в широкое, благодушное лицо Петрова.
От двух стопок в глазах Ослабова ночь стала еще круче, еще стремглавней, еще головокружительней, чувство, что он висит на краю земли, еще острее.
— За ми-и-и-лых женщин… — затянул Гампель.
Петров вздрогнул и выронил стопку.
Гампель тотчас с торопливой услужливостью налил ему вновь и продолжал петь тост:
— Преле-е-е-стных женщин…
— Перестаньте, — попробовал остановить его Ослабов.
— Вы аскет? — тоном сожаления спросил Гампель. — Берите пример с капитана. Он, наверно, не дает промаха и охотно поддержит мой тост. Не правда ли, капитан? Ах, капитан, какие бывают встречи! Какие глаза, какие руки! Какой чудесный выбор женского тела предлагает война! И все это прямо на улицах, в духанах. Вы Коломбину не знавали в Тифлисе?
— Я давно не был в Тифлисе, — глухо отозвался капитан.
— Жаль, жаль! Вы знаете, откуда это, «жаль, жаль», — встрепенулся он, — Весь Тифлис это повторяет. Не знаете? Ну, так вот, слушайте. Заяц, спасаясь от лисицы, забежал в ее нору. Там сидят лисята. Высунули мордочки. А заяц весь трясется от страха. Но достоинства своего уронить не хочет. «Мама дома?» — спрашивает. «Нет!» — отвечают лисята. «Жаль, жаль, — отвечает заяц. — А то б я ее…»
Гампель со смаком произнес некий бытовой глагол и смачно расхохотался.
Петров и Ослабов реагировали на анекдот слабо.
— А ведь анекдотец не лишен злой мысли, — продолжал Гампель, — разве психология многих из нас не похожа на заячью? Разве мы не прячемся часто от действительности, делая вид, что не боимся ее?
— Не знаю, как доктор, а мы с вами, я думаю, не прячемся, — твердо сказал Петров.
— Конечно, дорогой капитан, и я так же думаю, — подхватил Гампель, — иногда даже сами прямо на огонь лезем. И вы знаете, — он снова наполнил стопки, — мне приходилось даже встречать женщин такой же складки. Познакомился я тут как-то в одном духанчике с офицерской женой. Бывшей, конечно.
Петров насторожился. Ослабов сидел ни жив ни мертв.
— Так, ничего себе бабенка. Юбки задирает, как все. Ну, да это ей нетрудно. Ее, видите ли, коллективно, так сказать, изнасиловали. Мужа ее не то убили, не то он пропал без вести. Прозвище ее Коломбина. А зовут ее… Ой!
Ослабов изо всей силы наступил ему каблуком на ногу.
— Извиняюсь, — сказал Ослабов.
— Я потом припомню, как ее зовут. Не в том дело. Дело в том, что в ней я заметил этот прямой взгляд на вещи, это бесстрашие перед жизнью, о котором мы говорим. Уж, кажется, последние черты облика человеческого жизнь с нее стерла, а она не боится, живет, промышляет, похабничает…
— Не лгите! — закричал Ослабов.
— Иван Петрович тоже с ней знаком, — с циничным намеком сказал Гампель.
— Знаком, — подтвердил Ослабов, — и должен сказать, что женщина, про которую вы говорите, несчастная, опустившаяся, может быть, даже психически больная, но, безусловно, честная и порядочная женщина.
Он говорил это, почти задыхаясь от ненависти к Гампелю, и Гампель это почувствовал.
— Вы так думаете? — сказал он. — Ну, вам виднее. Не правда ли, капитан? Кстати, скоро светает, надо разбудить нашего лентяя. А на эту тему мы еще успеем поговорить с капитаном.
Он вылез из автомобиля.
На горизонте действительно показалась рыжая полоска света, и быстро, без сумерек, небо стало проясняться.
Капитан долго рылся у себя в боковом кармане, потом решительно вынул оттуда пакет, раскрыл его и достал заношенную фотографию.
— Я хочу вас спросить, — он протянул фотографию Ослабову, — та женщина, про которую говорил Гампель, не похожа на эту фотографию?
Ослабов с первого взгляда узнал Авдотью Петровну в этом миловидном, улыбающемся лице, которое показывал ему Петров. Но какая чудовищная разница! Судорога прошла по горлу Ослабова, и он быстро, боясь задержать ответ, выдавил:
— Нет! Нисколько! Совсем другой тип.
Петров успокоенно убрал портрет.
Становилось все светлее. Теперь было видно, на какую крутизну завели машину. Странно было, что она спокойно стояла на этом склоне.
Злыми шагами из-за скалы вышел Гампель. Сзади него, зевая и потягиваясь, шел шофер.
— Удивительно, как мы не сверзлись! — сказал Гампель. — Судьба! Еще бы несколько сажен, и все было бы кончено.
— Едем, едем, — закричал Ослабов.
— Нет, уж вы тут пешочком на дорогу пройдите — вон она! — возразил шофер и, пустив машину, ловким и дерзким поворотом, совсем повисая над пропастью, выбрался на дорогу.
Скользя по каменному скату, Ослабов, Петров и Гампель последовали за ним.
— Сейчас будет последнее персидское село, — сказал Гампель, когда все уселись и поехали, — Караверан, потом мы переедем через Джагату и начнется Курдистан.
— Оказывается, вы хорошо знаете эти места? — удивился Ослабов.
— Неприятно ехать по неизвестной местности. Я в Тавризе собрал все справки. Даже карту достал.
Он вынул из кармана и разложил на коленях хорошо отпечатанную карту. Ослабов увидел, что карта английская.
Перебравшись через старинный крутой мост, въехали в Караверан.
Заслышав машину, женщины в цветных штанах дикими прыжками выбегали из домов и тотчас бросались в них обратно, закрывая чадрами загорелые лица с пунцовыми губами и будто накрашенными бровями. Дети стаями мчались за автомобилем. Краснобородые старики степенно сидели с трубками на крышах домов.
Бурная Джагата уже вскипала весенними ручьями. Дорога весело пылила, совсем похожая на русский проселок.
Начинался Курдистан.
— Изумительная страна! — повествовал Гампель. — Курдистан считается принадлежащим Персии, но податей ей не платит. Правда, кое-где сидят персидские губернаторы, но местные ханы мало с ними считаются. Тут около двухсот ханов. Полностью сохранился феодальный строй. А за Курдистаном уже Турция. Да, в этой стране нет хозяина! — многозначительно закончил он.
Как только переехали Джагату, природа резко изменилась. Это уже была не пустыня, а холмистая плодородная земля. Всюду видны были стада, другая культура, другая жизнь чувствовалась во всем. Проехали еще село. Жители, все высокие и красивые, все в ярком, стояли на крышах, как будто позируя. Даже жгучее любопытство к автомобилю не заставило их потерять свое эпическое спокойствие.
Перевалили через косогор и въехали в царство другого хана.
— А, вот и сам Керим-хан! — воскликнул Гампель.
Навстречу машине в ярчайшем желтом халате ехал хан. Потник на его лошади был расшит шелками. Сбруя и поводья украшены серебром. Поясом хану служила обмотанная вокруг бедер целая штука шелка. На голове тоже была высокая, с бахромой, шелковая чалма. За пуговицу архалука был засунут маленький дамский носовой платок, который целиком мог поместиться в любой из ноздрей хана. За поясом, кроме кинжала, трубка и табакерка. Рукава архалука — с лиловыми шелковыми реверами. Хан был красив и грустен. В некотором отдалении за ним ехал его штат.
— Это удивительный человек, — сказал Гампель, — европейски воспитанный. Я знал его отца, которого звали тоже Керим-ханом. Он был — представьте — доктором философии парижского университета. Он был отличным живописцем. У него во дворце — вы сейчас увидите его развалины — была богатейшая аптека, ею значительно пополнялись шерифханские склады. Когда мы брали в прошлом году Эрмене-Булаг и Бокан, дворец был разгромлен и разорен. Все картины хана погибли. Как вы думаете, что сделал этот дикарь — в кавычках, конечно, когда пришел на развалины и увидел гибель своих картин и аптеки?