— Э-э-э. — До Привалова наконец дошло. — Так ведь сумма углов треугольника всегда сто восемьдесят. А ты мне какие вводные дал? Не бывает таких треугольников.
— Во! Дошло до ж-ж-ж-ж-ж-ж! Таких треугольников не бывает. Значит, и сотворить ты его не можешь.
— Не могу. — Привалову почему-то стало грустно.
— Ну так и здесь та же ж-ж-ж-ж-ж. То есть причина. Если чего-то нет, этого и сотворить нельзя. Помнишь Киврина?
Привалов помнил. Федор Симеонович Киврин заведовал отделом Линейного Счастья. В восемьдесят восьмом Киврин собрал вещи, магически запечатал двери в лабораторию, со всеми попрощался и трансгрессировал — по слухам, в какой-то оклахомский университет, на преподавательскую должность, благо знал английский. Все ему отчаянно завидовали.
— И какая связь? — решил внести ясность Привалов, пытаясь прожевать неаппетитную закусь. — Киврин за длинным долларом поехал. Я бы на его месте тоже, наверное…
— Ни ж-ж-ж ты не понял. Киврин ученый, доллар у него не на первых местах, — строго сказал Корнеев. — Просто он занимался счастьем, это его тема. А никакого счастья у нас в стране не осталось. Сотворить того, чего нет, нельзя. Вот Киврин и отправился туда, где оно есть. За предметом изысканий. — Последние слова Корнеев произнес таким тоном, будто выматерился.
— А Кристобаль Хозевич? Он же остался? — не понял Привалов.
— Во-первых, — назидательно сказал Привалов, — Хунта сильнейший маг, но не ученый. Его истина не интересует. Его интересует успех. Научный тоже, но вообще-то любой. А во-вторых, ты его давно в Институте видал?
Привалов задумался. В последнее время Кристобаль Хозевич практически все время пропадал на подшефном рыбзаводе, при котором в декабре прошлого года организовал малое предприятие «Старт»[35]. Формально возглавляли его какие-то мутные «афганцы»[36], приписанные к отделу Оборонной Магии. Ни одного из них Привалов никогда в жизни не видел. Тем не менее в Институте они числились: это он знал доподлинно, так как все расчеты по бухгалтерии «Старта» лежали на нем. Увы, из этих расчетов было совершенно невозможно понять, чем, собственно, «Старт» занимается. Осведомленные люди — в основном сотрудники отдела Предсказаний и Пророчеств, который в последнее время ожил и окреп благодаря сотрудничеству с газетчиками, — говорили что-то насчет «экспортно-импортных операций», но эти слова оставались для Привалова китайской грамотой. Он все надеялся выяснить что-нибудь у самого Кристобаля Хозевича, но тот в ВЦ не появлялся, присылая все бумаги со служебными ифритами[37].
— Полгода точно не видел, — признал Саша.
— Вот! — Витька поднял палец. — Потому что смысл жизни тоже кончился. Поэтому Хунта на свой отдел положил с пробором. Или с прибором.
— Вот оно что, — уважительно сказал умудренный Привалов. — Так это как же, — до него, наконец, доперло, — теперь в стране нормальной еды больше не осталось?
— Как тебе сказать… — Корнеев дунул на грязные тарелки, превратив одну в пепельницу, а другую в плевательницу. — Жратва-то нормальная в принципе есть. Просто реальность пре… переконфигурировалась. Таким образом, что все вкусное достается конченым ж-ж-ж-ж и последним др-р-р-р.
Мы с тобой не ж-ж-ж-ж и даже не др-р-р-р. Ну то есть в чем-то, конечно, ж-ж-ж-ж и местами др-р-р-р.
Но неконченые. Поэтому и жрем вот это ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж. — Он плюнул в пепельницу. Плевок превратился в крохотного василиска и зашипел по-змеиному.
— А почему реальность переконфигурировалась? — спросил Привалов, пытаясь подвинуть взглядом ящик с перфокартами. Ящик не двигался, а вместо этого подпрыгивал на месте.
— Вектор магистатум восемь ноль шесть три четыре, — бросил Витька.
Саша посмотрел на ящик по-новому, и тот послушно пополз к выходу.
— Вот как ты так сразу вектор вычисляешь? — с завистью сказал он.
— Как-как. Каком кверху, — буркнул Корнеев. — Магию учить надо, а не ж-ж-ж-ж ж-ж-ж др-р-р-р.
Привалов в очередной раз подумал про себя, какой же он все-таки бездарь.
По официальному счету, в Институте он проработал тридцать лет без малого. Однако у институтских до последнего времени была трудовая льгота: рабочие дни не считались прожитыми, в общежизненный зачет шли только праздники и выходные, и только проведенные вне институтских стен. Этим, кстати, объяснялось необузданное трудолюбие сотрудников, а также острая нелюбовь к дням отдыха. К сожалению, льгота имела обратную сторону — пользующиеся ею граждане не только не старели, но вообще и не менялись, в том числе и в умственном отношении. Так что руководство каждый год в обязательном порядке мотало сотрудников по командировкам. Сотрудники возвращались в новых рубашках и привозили пластинки и кассеты с новой музыкой, с которой организованно боролся Камноедов. Но в целом это мало что меняло. Так что по институтскому счету Саша Привалов проработал шесть лет и считался молодым специалистом.
Льготу отменили в восемьдесят седьмом, в порядке борьбы с привилегиями. За два следующих года льготники как-то очень резко сдали. Тот же Привалов, уже свыкшийся с вечной молодостью, внезапно располнел и украсился обширной плешью, против которой не помогала никакая магия: выращенная заклинаниями шевелюра выпадала за пару дней. Корнеев, напротив, похудел и спал с лица, зато приобрел коллекцию морщин, нехорошие желтоватые тени у глаз и стеклянный взгляд, который Саша раньше видел только у больных-хроников. Впрочем, такой взгляд он встречал у институтских знакомых все чаще. Даже у институтских корифеев, живущих по личному времени.
Все это было печально, но особенно печальным было то, что за все эти годы он так и не выучился магии. Нет, кое-чего он набрался. Он мог — с трудом — сотворить дубля, который выглядел почти похожим на человека и делал почти то, что от него требовалось. Он был способен поднять взглядом тяжелый предмет — правда, сдвинуть его в нужную сторону удавалось далеко не всегда. Делать себе бутерброды с сыром он так и не научился, а чай получался только грузинский. Штудирование учебников и справочных пособий не помогало и даже наоборот. Когда он, наконец, запомнил таблицу значений вектора магистатума в разное время суток, у него перестало получаться нагревать воду взглядом. Пришлось обзавестись кипятильником.
— Опять засифонил! — зарычал Корнеев. — Ну чего ты ноешь-то? Ну вот хули ты разнылся-то, ж-ж-ж-ж-ж черепожопое?
— Вот что, Витька, — начал было оскорбившийся Привалов. Но тут кресло, в котором возлежал Корнеев, с хлюпаньем исчезло. Витька хряпнулся об пол копчиком и тут же со всей силой приложился затылком к полу. Раздалось глухое «бдыщ». От удивления Привалов сел.
Через пару секунд Корнеев приподнялся, застонал, сотворил какое-то заклинание и поднялся в воздух. Полежав на весу, он сотворил кресло, очень похожее на предыдущее, и плюхнулся в него, выбив из-под задницы фонтанчик пыли.
— Др-р-р-р-р! — сказал он, уважительно глядя на Привалова. — Я думал, ты ваще ни жжж не можешь.
— Вот и дальше так думай, — буркнул Саша. Развеивать благоприятное впечатление ему не хотелось.
— Эта… — раздалось от двери. — Тут, того, Янус не заходил?
— Не заходил, — буркнул Витька, не оборачиваясь.
— Не заходил, значить? Ежли будет, мне брякни, шер ами. По внутреннему в мой кабинетик. Брякни, милой. Брякни.
Привалов все-таки повернулся. В дверях стоял доктор наук Амвросий Амбруазович Выбегалло. Как обычно, он был в валенках, подшитых кожей, и в грязных серых портах. На голове мостилась бесформенная мохнатая шапка, составлявшая, казалось, одно целое с пегой бородой и сальными патлами. Правда, пару лет назад он сменил вонючий извозчицкий тулуп на импортную дубленку, привезенную из командировки. В ней он стал выглядеть еще отвратнее.
— А он не у себя? — зачем-то спросил Привалов.
Выбегалло приподнял мохнатую бровь, с которой свисала какая-то неаппетитная нитка.
— Че, сам не видишь? — Он показал куда-то в потолок.
Привалов поднял голову и честно попытался посмотреть через перекрытия. Иногда у него это получалось. Сейчас, однако, зрительный фокус сколлапсировал на полу женского туалета. Саша успел увидеть растопыренные синюшные ноги и застиранные трусы с желтым пятнышком, а потом через все переборки понесся пронзительный визг.
— Гы-ы-ы, — осклабился Выбегалло. — Ты это… того. Ле фам — они это не любят. Лана, бывай здоров. Аривуар, значить.
Бородатое рыло убралось. В коридоре раздались шаркающие шаги.
— Вот же ж-ж-ж-ж, — тяжело вздохнул Витька. — Ща донесет.
— Кому донесет? — не понял Саша.
— Камноедову. Что мы тут спирт пьем и в сортир к бабам подглядываем. Ну ты тоже, конечно, ж-ж-ж-ж-ж. Выбегалло тебя развел, а ты купился, как пацан. Ты чего вообще о себе вообразил? Что в директорский кабинет заглянуть можешь? Там же заклинание Ауэрса! Ты хоть знаешь, что это такое, дррррр дурацкий?
В плешивой голове Привалова вдруг тускло сверкнуло воспоминание.
— Так и на женском сортире заклинание Ауэрса, — сказал он. — Но я же увидел.
— Откуда знаешь, что Ауэрса? — заинтересовался Витька, щуря глаз. — Что, пробовал?
— Я однажды дежурил, а в мужском на этаже трубы прорвало, — признался Привалов. — Ну я решил по-быстрому зайти в женский, все равно никого нет.
— И не вошел, — сказал Корнеев. — Потому что трансгрессировать не умеешь. Нормальный полноценный маг на твоем месте… — Витька превратил колбу со спиртом в стеклянный хрен и подвесил его в воздухе над мензуркой Привалова. Со стеклянного конца закапало.
Саша решил на оскорбления не вестись. Он хотел знать.
— А потом Жиан Жиакомо сказал мне, что на всех туалетах заклинание Ауэрса, — закончил он. — Которое непреодолимо даже для магистров. И как же это меня вдруг туда занесло, да еще и в кабинку?
— Потому что ты сделал что-то идиотское до такой степени… — начал было Корнеев, потом вдруг махнул рукой. Колба снова приобрела свой прежний вид. Корнеев взял приваловскую мензурку и единым махом ее хлопнул.