— Есть, — сказал Привалов. — Что со мной такое сегодня?
— Гм… — Профессор задумчиво потеребил бороду. Саша поймал себя на мысли, что знакомый ему Выбегалло делал то же самое, но выглядело это не как изящный интеллигентский жест, а как непристойное ковыряние в грязных патлах.
Сыч посмотрел на него укоризненно, но ничего не сказал.
— Что с вами такое… — протянул Преображенский. — А, понял. День какой-то необычный, мысли всякие в голову лезут, события странные случаются? Так?
Привалов кивнул.
— Это они вчера отсекатель отключили, — объяснил профессор. — Который блокировал определенную часть вашего разума. Ну вот она и заработала. Через недельку-другую вы бы совсем оклемались. Но недельки-другой вам никто не даст.
— А кресло под Витькой вы сегодня убрали? Ну, утром? — почему-то именно этот дурацкий вопрос вылез поперек прочих.
— Ну, я, — признался профессор не без некоторого самодовольства. — Говорю же: Витька — дрянь еще та. Я мимо его кутка без шуток не хожу.
Саша не очень понял, что такое «куток», но общий смысл уловил.
— Так это из-за вас у Витьки рыбы дохли? — уточнил он.
— Научной работе мешать нельзя, — строго сказал профессор, — даже если ее ведет отъявленный негодяй. Наука есть наука. Я бы себе такого никогда не позволил.
— Шнурки на ботинках кто ему в червяков превращал? — как бы между прочим поинтересовался Люцифер. — А спирт с ослиной мочой мешал?
— Допустим! Но в опыты не вмешивался. А рыб ему Почкин травил.
— Почкин? Почему? — удивился Привалов.
— Да чтобы Витька, не дай боже, не защитился. Ну и вообще обязан был гадить. Почкин-то ванек, как и Витька твой. А ванек, если уж подняли его до жизни настоящей, должен оправдывать доверие. То есть гадить другим ванькам и строить им пакости.
Про «ванька» Саша тоже не очень понял, но каким-то образом почувствовал, что слово это, во-первых, плохое и, во-вторых, может иметь какое-то отношение и к нему лично.
— У меня бабушка украинка, — вылетело из него. Почему — он сам не понимал, но вылетело почему-то именно это.
Профессор посмотрел на него с неудовольствием.
— Выдрессировали-то вас, — сказал он презрительно. — Украинка, тоже еще придумали. Да и не работает оно. Для них вы все равно ванек. Еще вопросы? Только не по этой теме, пожалуйста, — быстро добавил он. — Тут вы не готовы.
— Что такое отсекатель? — подумав, спросил Саша.
— М-м-м… — Профессор Преображенский снова взялся за бороду. — Тут придется лекцию читать… В общем и целом так. Отсекатель — это такой магический прибор массового поражения. Работает с мыслями. Усиливает одни за счет отсечения других. Ну вот например. До сегодняшнего дня отсекатель блокировал мысли эгоистические.
— Так называемые эгоистические, — уточнил Люцифер.
— Ну да, так называемые… — Профессор снова потеребил бороду. — О деньгах, например. Вообще о вознаграждении за труды. О том, как в жизни устроиться. Вот это вот все.
— Ну да, я по жизни лох… — вздохнул Привалов.
— Никогда! — вскричал профессор. — Никогда не смейте произносить это слово! Вы хоть понимаете?
— Ничего я не понимаю, — напомнил Саша.
— Ну да, вам-то откуда знать… Лох — это рыба.
А рыба — символ христианства.
— Э-э, я ни во что такое не верю! — возмутился Привалов.
— Вот поэтому и не говорите!.. В общем, до вчерашнего дня отсекалось все вышеперечисленное. А теперь они его переключат наоборот. То есть все будут думать только о деньгах и как устроиться.
А про остальное забудут. Ну а поскольку без этого остального тоже ничего не бывает, все будут жить в дерьме и себя за это презирать. Да вы небось сами почувствовали?
Саша вспомнил и содрогнулся.
— Еще что-то? — нетерпеливо спросил Преображенский.
— То, что я у Бальзамо видел — это и есть отсекатель? Ну вот эта штука с ведром? Там еще что-то темное лежало…
— Хлеб там лежал, — помрачнел профессор. — Ленинградский, блокадный. Его у детишек выманивали. Говорили, что хлебушек товарищу Сталину нужен, товарищ Сталин голодает… Некоторые отдавали.
— Зачем это? — не понял Саша.
— Естественная магия добровольной жертвы, — несколько невнятно сказал Преображенский. — Ну а теперь они туда, наверное, деньги засыплют. Обязательно — отнятые силой. Доллары какие-нибудь кровавые. Тоже естественная магия, только другого рода.
— А почему на них самих это не действует? Ну, на Хунту, Эдика и прочих? — залюбопытствовал Привалов.
— По разным причинам. Например, на Эдика и Хунту отсекатель влияния не оказывает, потому что у них есть национальность, а она такие вещи блокирует.
— Ну у меня тоже есть… это… в паспорте написано… — не понял Привалов.
— То, что у вас в паспорте написано, — не национальность, а состав преступления, — строго сказал профессор. — Поэтому вы это слово даже выговорить спокойно не можете. Как и все ваньки, в СССР рожденные.
— Нет, ну почему… какой состав… какого преступления? Ну, я это… как все… русский я по паспорту, и что тут такого? — Саша развел руками.
— Вот-вот. Вы, когда говорите это слово про себя, чувствуете себя виноватым, так ведь? — прищурился Преображенский.
— Да нет же! — возмутился Привалов не вполне искренне, потому что какую-то неловкость и в самом деле ощутил. — Так Витька тоже ведь русский? Или Почкин? Да и вообще, — его вдруг охватило раздражение, — что это вообще за разговоры такие: русский, нерусский… — В этот момент он почувствовал, что профессор ему стал остро несимпатичен и даже подозрителен.
— Филипп Филиппович, — укоризненно сказал сыч, — с ними же так нельзя. У них там в голове на этом месте ужас что.
— И то верно. Откатим назад. — Профессор покрутил пальцами, колдуя.
Лампочка мигнула. Минутная стрелка на настенных часах отскочила обратно на одно деление.
— А почему на них самих это не действует? Ну, на Хунту, Эдика и прочих? — залюбопытствовал Привалов.
— У них есть защита. — Преображенский развел руками. — Обсуждать не будем: долго и ни к чему.
— Ну хорошо, защита. А зачем они это вообще делают? И вообще — кто они? — До Саши наконец дошло, что он не понимает даже этого.
— Как кто? — ненатурально удивился профессор. — Вы же их всех знаете. Корнеев, Почкин, Хунта, Камноедов… Янусы, наконец. Они и делают.
— Нет же! Их же что-то всех объединяет? — не отставал Саша.
— Это верно. — Преображенский грустно улыбнулся. — Объединяет. Например, вы. Да-да, именно вы. Вы на них работаете. А они получают за это разные блага. И хотят, чтобы так продолжалось и дальше.
— Но я не про то… — начал было Привалов.
— На вашем уровне этого достаточно, — строго заметил профессор. — Я мог бы объяснить подробнее, но у вас, простите, на этом месте очень серьезный блок. Так что это вам не нужно. Еще что-нибудь есть? Спрашивайте поскорее, мне уже тяжеловато время держать.
— Что такое рубидий? — вспомнил Привалов. — И кратер Ричи?
— Кратер Ричи — магический сосуд. — Профессор, видимо, решил ответить сначала на второй вопрос. — Был такой Олни Ричмонд[72]. Ричи — это псевдоним, он им некоторые статьи подписывал. Занимался магической гомеопатией. Получил ряд интересных побочных результатов. В частности, выделил то, что мы сейчас называем рубидием. Он же красная ртуть. Он его принял за продукт третьей стадии алхимического делания[73], потому так и назвал. Хотя на самом деле это квинтэссенция энергии сущности. Или конденсат целевой причины по Аристотелю.
— Не понял. — Саша и в самом деле не понял.
— Его вообще ничему не учили, — напомнил сыч.
— Ах да… В общем, так. Всякая вещь имеет свое назначение. Хотя не всегда ему следует. Например, микроскоп нужен для того, чтобы изучать мелкие объекты. Если им забивать гвозди, он станет плохим микроскопом. У него разобьются линзы, например. Если им очень долго забивать гвозди, он станет просто неудобной колотушкой. Но если капнуть на него рубидием, он снова станет микроскопом. Доступно?
— Доступно, — буркнул Привалов. — А откуда рубидий берется?
— Из вещей и существ, используемых не по назначению, — неопределенно ответил Преображенский. — Избавьте только от технических подробностей, очень уж они нехорошие… В общем, красная ртуть превращает то, что есть, в то, что должно быть. Возвращает вещам их настоящую природу. Вот, скажем, я или Люцик… Вы же видели? Мы превратились в самих себя. Неиспорченных.
— А почему, когда я у Бальзамо этой штукой капнул, меня сюда перенесло? — решил выяснить Привалов.
— Ну это же очевидно! К Бальзамо вас занесло по случайности. А ваше настоящее место здесь. Вот вас и вернуло на ваше настоящее место.
Привалов посмотрел на неработающее АЦПУ, открытый сейф, распечатки на полу.
— Это и есть мое настоящее место? — с грустью сказал он.
— Сейчас — да. — Профессор кивнул. — Потому что вам на роду написано работать. Следовательно — ваше место на работе. Вот вас сюда и вынесло. На свое рабочее место. Работали бы вы в другом месте — вынесло бы туда.
— Что значит «на роду написано работать»? — Саша недоуменно посмотрел на профессора.
— То и значит. Есть те, кто работает, а есть те, кто ест. В смысле — получает от чужой работы выгоду. Это биологически задано. Ну знаете, есть кошки и мышки. Вы мышка. И даже если вы выпьете весь кратер с рубидием, то в этом смысле ничего не изменится.
Привалов скривился: речи профессора показались ему обидными и какими-то старорежимными, что ли.
— Ну, ну, не надо кукситься, — сказал Преображенский. — Я тоже, знаете ли, не орел. Так, крупное травоядное. Рога и копыта у меня есть. Но я не хищник. И тоже создан для работы. На мне, некоторым образом, пахать и пахать…
Тут лампочка вдруг с треском полыхнула каким-то жутким сиянием, а потом снова загорелась ровно.
— Бальзамо нервничает, — озабоченно сказал Преображенский. — Не нравится ему, что время стоит. Давайте закругляться. Еще один вопрос, и все.