— Курды…
— Независимое племя, ваше высочество.
— Что значит: независимое племя? Таковых не бывает.
— Они не платят податей персидскому шаху, ваше высочество.
Его высочество зашагало по ковру.
— Тем лучше… Тем лучше… Курды… Это начинает меня интересовать.
Нервное воображение его высочества заработало. Если не удалось евфратское казачество, может быть, удастся караверанское? Курды — везде курды…
— Буроклыков выступил?
— Сведений еще не имею, ваше высочество.
Его высочество продолжало шагать. Пока оно шагало, Орлов скромно стоял в углу, сложив рыхлые руки на непомерном животе и не выпуская из-под мышки туго набитого портфеля.
— Ваше высочество!
Оно не слышало.
“Выродок! — думал Орлов, наблюдая его. — Закаченный череп, губа торчит, а рост-то, рост! Как береза на болоте! И ничего не знает. Ничем не интересуется. Книг не читает. Императором хотел быть! Оскудела семья Романовых. Доклада боится! Погоди, я тебя угощу! Хорошенькие вести с фронта. Из Петрограда не лучше. Долго ли он будет шагать?”
Орлов посмотрел на часы. Было уже близко к одиннадцати. К одиннадцати Орлов привык уже быть у дамы своего ожиревшего сердца, тифлисской красавицы, Нины Георгиевны. Опоздает!
Искоса поглядывая на Орлова, его высочество вперемежку с мечтами о караверанском казачестве, в свою очередь, думало об Орлове:
“Соня! Обжора! Кутузову подражает! Никакого государственного размаха! Туша, набитая соломой! Никаких планов! Карьеру делает на шпионстве! Гессенский клоп! Опять присосется со своими канцелярскими докладами!”
— Что у вас там? — резко остановился он перед Орловым, кивая головой на его портфель. — Что-нибудь важное?
— Разрешите доложить, ваше высочество.
— Докладывайте.
Они вернулись к столу и сели на прежние места.
— Генерал Воропанов, генерал Пирогов, генерал Буроклыков, ваше высочество, пишут…
— Сводку! — оборвало его высочество.
“А, ты так? — внезапно озлившимися глазами взглянув на его высочество, подумал Орлов. — Сводку так сводку!”
— В армиях, ваше высочество, неблагополучно.
— Опять транспорт? Я просил ишачьими вопросами меня не беспокоить.
“Ишачьими вопросами”? — регистрировал где-то у себя в желчи Орлов и с напускной кротостью возразил:
— Не в транспорте дело, ваше высочество. Дело в настроениях армий.
— У моих армий должно быть только одно настроение: вперед, на врага!
— Имеются и другие настроения, ваше высочество.
— Агитация социалистов! Выловить и перевешать.
— Социалистов мы вылавливаем, ваше высочество. Метехская тюрьма переполнена. Солдаты волнуются, ваше высочество.
— Плохо кормите! Сколько раз я вам говорил, что солдат — это ноги, живот и ружье! Ноги солдата должны быть обуты, живот — набит, ружье — заряжено. Тогда — победа!
— Ежедневная дача улучшена, ваше высочество. Выдается вермишель. Соль поступила на фронт в достаточном количестве.
— Ну и что же? Не едят вермишели? Бульона к ней требуют? Гренков с сыром? Салфеток? Мадеры?
Выждав, пока прошла вспышка и даже как-то подпольно насладившись ею, Орлов продолжал тем же убийственно спокойным тоном:
— Едят, ваше высочество. На воде варят и едят. Но волнуются.
— Вы судите по донесениям генералов? Наши генералы любят панику. Кто волнуется — под ружье! Под ранец! а в ранец — кирпичей! Сутки простоит — успокоится!
— У меня имеются, ваше высочество, секретные сведения из другого источника. Тайный английский агент при урмийском отряде, служащий в Шерифхане в союзе городов, доносит…
— Откуда вы знаете, что доносит тайный агент Англии?
— Он и у меня служит, ваше высочество.
Его высочество пустило смеховую трель…
— Что же он вам доносит? — Его высочество сделало ударение на слове “вам”.
— Он доносит, выше высочество, что патриотический дух в армиях угасает, что солдаты ропщут и не понимают, зачем они стоят в Персии…
— С каких пор солдаты должны понимать? — прервало его высочество. — Вы верите английским источникам? Вы испугались обычной генеральской паники? Вы знаете, каких нам дали на этот фронт генералов! Канцелярские крысы, а не генералы! Астмики! Геморроидики! Ревматики!
По лицу Орлова пробежала тень. Камни летели явно в его огород.
— В наступление! Наступление оздоровит армию. А сомнительными источниками советую вам не пользоваться.
— Не угодно ли ознакомиться с документами, ваше высочество?
— Кавказская армия верна царю, — он слегка поперхнулся перед этим словом, — и отечеству.
Его высочество встало, показывая, что доклад окончен.
Когда толстая спина Орлова была уже в дверях, его высочество еще что-то вспомнило.
— Зачем вы ко мне этого докторишку на прием допустили? Как его? Погосов? Поносов?
— Доктор Ослабов, ваше высочество. У него важные рекомендации из Москвы.
— Чего он хочет от меня? Чего он вообще хочет?
— Единственно из патриотических чувств желал представиться вашему высочеству.
— Откуда вы это знаете? Из его слов? Это тоже достоверный источник осведомления?
— Его бумаги, ваше высочество.
— Его бумаги? Его образ мыслей, вот что важно.
— Я имел с ним беседу. Вполне преданный патриот.
— Я не ретроград, вы знаете. Я либерал. Я благожелательно отношусь к реформам. Но пока война — никаких реформ. Кончим войну — тогда реформы… Но этот доктор Слабов…
— Доктор Ослабов, ваше высочество, — почтительно склоняя голову, прервал эту декларацию Орлов.
— Чего он хочет? Он толстовец? Он едет на войну и боится крови? Я ему высказал свои взгляды. Он был поражен. Он кончил естественный факультет в Петрограде. Чему их там учат? Вы слышите, я вас спрашиваю, чему их там учат?
— Резать трупы, ваше высочество, — сострил Орлов, изнемогая от нетерпения уйти отсюда скорей, чтобы не слишком опоздать к своей даме.
— Вы не лишены остроумия.
Жестокая улыбка проскользнула по губам его высочества.
— А живых людей резать не учат? — продолжало оно. — Фронт научит! Пошлите этого доктора на фронт, в Урмию, в наступление! И впредь мне таких институток в галифе не представлять!
Орлов поклонился и вторично направился к двери. На полпути ему еще раз пришлось остановиться.
— Да! Вы проходили по лестнице?
Едва сдерживая себя, Орлов ответил:
— Проходил, ваше высочество.
— Чем там пахнет?
— Не могу знать, ваше высочество!
— Там опять щами пахнет! Понюхайте! Никакой вентиляции! Халупа, а не дворец! Скажите, чтоб больше не пахло щами! Пусть жрут баранину.
— Слушаю, ваше высочество, — поклонился Орлов, задыхаясь от негодования на такое поручение и на такую задержку.
— Письменную сводку о… о… настроении армии представите завтра утром.
— Слушаю, ваше высочество.
“Опоздал! Опоздал! — думал Орлов, в третий раз, насколько мог, быстро направляясь к двери. — Будет сцена!”
На этот раз ему удалось уйти.
Спускаясь с лестницы, он потянул воздух ноздрями.
“Действительно, пахнет щами! И очень вкусными притом!” — подумал он, прислушиваясь, есть ли у него аппетит для ужина с Ниной Георгиевной.
— Наверх! — махнул он рукой шоферу по направлению к улице, где жила Нина Георгиевна, грузно влезая в лимузин и тотчас опуская занавески.
К Нине Георгиевне последнее время он ездил только по вечерам, ужинать, потому что весь город знал об его связи и вся улица наблюдала из окон за ним, когда он приезжал днем, к обеду.
IIНАСТУПЛЕНИЕ!НАСТУПЛЕНИЕ!
Почти ежедневно, часам к восьми, у Нины Георгиевны собирались на чашку чая. Засиживались поздно, а часто и до утра. С тех пор как Орлов стал ездить к ней по вечерам, она назначила точное время для приема — от шести до десяти. Оправдываясь в этом ограничении перед друзьями, Нина Георгиевна сверкала своими знаменитыми на весь Тифлис белками и говорила: “Надо же хоть чуточку пожить для себя”, что надо было понимать: “После десяти ко мне приезжает Орлов”. Ровно в десять “чашка чая” закрывалась, и тут, торопя гостей уходить, Нина Георгиевна не стеснялась сыпать намеками: “Вы же знаете… Я ведь занята… Я ведь пленница”.
Нину Георгиевну и до войны хорошо знали в Тифлисе. Отец ее, сподвижник Голицына, один из покорителей Кавказа, оставил ей в наследство уютный двухэтажный домик на Верхней улице. Мать ее, разорившаяся грузинская княжна, была еще жива, но все хозяйство вела сама Нина Георгиевна. Мать только хранила в доме старинные кавказские традиции гостеприимства хлебосольства — “нам каждый гость дается Богом”, носила старинный костюм, ездила по святыням и не мешала Нине жить, как она хочет. Некоторое время Нина Георгиевна была замужем в Петербурге за каким-то видным чиновником, но незадолго до войны вернулась оттуда одна, без мужа, но с деньгами. Если бы не война, такое возвращение долгое время служило бы темой для сплетен, но война перешибла эту мелкую тему, и, забыв о муже Нины Георгиевны, тифлисское общество простило ей эту неясную главу ее биографии. Широкие приемы, которые открыла у себя Нина Георгиевна, участие в благотворительных вечерах, в устройстве курсов для сестер милосердия, несколько небольших, но все-таки взносов в Красный Крест, открытие кафе и публичных чашек чая в пользу раненых, возня с подарками для “солдатиков”, все это быстро выдвинуло Нину Георгиевну в ряды виднейших дам-патронесс Тифлиса. Когда же на каком-то рауте в городской Думе ее заметил и там же попросту договорился с ней Орлов, место первой дамы-патронессы за ней было обеспечено.
Орлов был подозрителен и туго поддавался на протекцию. Но все же Нине Георгиевне удавалось иногда проводить кое-какие дельца, а одно или два даже крупных. Делала она это совершенно бескорыстно, без всякого куртажа, единственно для того, чтобы все восхищались не только ее красотой, но и властью. Красива она была весьма условно. Знаменитые белки ее с черно-матовыми зрачками, в обрамлении чересчур длинных ресниц, которые она даже подстригала, действительно могли ош