Никт кивнул: не только преступников.
Он внимательно прочел остальное, стараясь получше все запомнить, а потом спустился в часовню. Там его ждала мисс Лупеску с маленьким мясным пирогом, большим пакетом жареного картофеля и новой порцией фиолетовых списков.
Они ели картошку вместе, и пару раз мисс Лупеску даже улыбнулась.
Сайлес вернулся в конце месяца. Черный саквояж он держал в левой руке, а правую прижимал к боку. Но это был все тот же Сайлес, и Никт ему страшно обрадовался — и еще больше обрадовался, получив подарок: крошечную копию моста «Золотые ворота» в Сан-Франциско.
Была почти полночь, хотя не совсем стемнело. Они втроем сидели на вершине холма; внизу мерцали городские огни.
— Полагаю, в мое отсутствие все было спокойно, — произнес Сайлес.
— Я много чему научился! — похвастал Никт и, не выпуская из рук моста, указал в ночное небо. — Вон там Орион-Охотник с поясом из трех звезд. А это созвездие Тельца.
— Молодец, — похвалил его Сайлес.
— А ты? — спросил Никт. — Ты узнал то, зачем ездил?
— Вполне, — ответил Сайлес, но продолжать не стал.
— Я тоже, — строгим голосом сказала мисс Лупеску. — Я тоже кое-чему научилась.
— Это хорошо, — сказал Сайлес. В кроне дуба ухнула сова. — До меня дошли слухи, что две недели назад вы побывали там, куда мне путь заказан. В таких случаях я бы посоветовал вести себя осторожнее. Впрочем, у упырей, как известно, короткая память.
Никт сказал:
— Ничего страшного не было! Мисс Лупеску за мной присматривала. Мне ничего не грозило.
Мисс Лупеску посмотрела на Никта, и ее глаза блеснули. Она повернулась к Сайлесу.
— Мне еще есть чему поучиться, — заявила она. — Быть может, в следующем году я вернусь, тоже в середине лета, и дам мальчику пару уроков.
Сайлес покосился на мисс Лупеску, едва заметно приподняв бровь. Потом перевел взгляд на Никта. — Было бы здорово, — сказал Никт.
Глава 4НАДГРОБИЕ ДЛЯ ВЕДЬМЫ
Все знали, что на краю кладбища похоронена ведьма. Сколько Никт себя помнил, миссис Оуэнс запрещала ему ходить туда.
— Почему? — спрашивал он.
— Не дело живым мальчикам там слоняться, — отвечала миссис Оуэнс. — Там страшенная сырость. Считай, болото. А ну как простудишься!
Мистер Оуэнс, как человек более уклончивый и менее изобретательный, говорил просто:
— Это дурное место.
С запада кладбище кончалось под старой яблоней. За ржавой железной оградой из прутьев с навершиями, как у копий, виднелся пустырь, заросший крапивой, сорняками и колючками. Никт, мальчик вообще-то послушный, туда не ходил, но частенько просовывал голову меж прутьев ограды и смотрел на зелень и груды палых листьев. Он чувствовал, что ему не все рассказали, и злился.
Никт поднялся к часовне у кладбищенских ворот и стал ждать темноты. Когда серые сумерки пофиолетовели, в шпиле часовни раздался шорох, будто расправили плотный бархат. Из колокольни явился Сайлес — там он обычно спал, — и спустился по стене вниз головой.
— Что в дальнем конце кладбища? — спросил Никт. — За «Гаррисоном Вествудом, пекарем сего прихода, и его супругами Мэрион и Джоан»?
— А что? — Опекун бледными, как слоновая кость, пальцами стряхнул пылинку с черного костюма.
Никт пожал плечами.
— Да так, интересно.
— Там неосвященная земля. Понимаешь, что это значит?
— Не совсем.
Сайлес прошел по дорожке, не встревожив ни одного упавшего листа, и присел на скамью рядом с Никтом.
— Некоторые, — произнес он бархатистым голосом, — верят, что вся земля священна. Была священной до того, как явились мы, и останется такой после нас. Однако здесь, в твоей стране, принято освящать — то есть благословлять — церкви и участки, отведенные для захоронения. Рядом с освященной землей оставляли кусочек неосвященной, так называемую «землю горшечника». Там хоронили преступников, самоубийц и тех, кто не принадлежит к истинной вере.
— Значит, по ту сторону забора похоронены плохие люди?
Сайлес приподнял идеально очерченную бровь.
— Хм-м? Отнюдь! Дай подумаю… Давно я там не бывал. Не припомню таких уж плохих экземпляров. Не забывай, что раньше вешали за кражу шиллинга. К тому же всегда были люди, которым жизнь кажется настолько невыносимой, что они видят лишь одно решение: ускорить свой переход на новый уровень существования.
— То есть они себя убивают? — спросил Никт. Любознательный и большеглазый, для своих восьми лет он был весьма неглуп.
— Именно так.
— И это им помогает? Они делаются счастливее после смерти?
— Иногда. Чаще — нет. Они как те люди, которые думают, что будут счастливы, если переедут в другое место, а потом оказывается: куда бы ты ни поехал, ты берешь с собой себя. Если ты понимаешь, о чем я.
— Ну, вроде, — сказал Никт.
Сайлес взъерошил мальчику волосы.
Никт спросил:
— А как же ведьма?
— Да-да, ведьма… Там зарыты самоубийцы, преступники и ведьмы. Умершие без исповеди. — Он встал над скамьей полуночной тенью. — Заболтался я с тобой и про завтрак совсем забыл. А тебе пора на уроки. — В сумерках кладбища раздался тихий хлопок, мелькнула бархатная чернота, и Сайлес исчез.
Когда Никт добрался до мавзолея мистера Пенниуорта, уже встала луна. Мистер Томас Пенниуорт («Здесь почивает он до славнаго утра воскресения») ждал его и был не в лучшем расположении духа.
— Опаздываете!
— Простите, мистер Пенниуорт!
Пенниуорт осуждающе цокнул языком. На прошлой неделе учитель рассказывал Никту про стихии и гуморы, и мальчик никак не мог запомнить, где что. Никт думал, что будет писать проверочную работу, но вместо того мистер Пенниуорт заявил:
— Полагаю, настала пора посвятить несколько дней практическим занятиям. Наше время ограничено.
— Разве? — спросил Никт.
— Боюсь, что так, юный Оуэнс. Итак, успешно ли вы блекнете?
Никт надеялся, что ему не зададут этот вопрос.
— Успешно. То есть… Ну, вы понимаете.
— Нет, юный Оуэнс. Не понимаю. Быть может, продемонстрируете?
У Никта упало сердце. Он глубоко вдохнул, зажмурился и изо всех сил постарался поблекнуть.
На мистера Пенниуорта это не произвело большого впечатления.
— Фи! Не то! Совершенно не то! Мертвые блекнут и скользят, мой мальчик. Скользят из тени в тень. Блекнут в сознании. Попробуйте еще раз.
Никт попробовал еще старательнее.
— Вы заметны, как нос на лице! — возмутился мистер Пенниуорт. — А нос ваш заметен весьма и весьма. Как и все ваше лицо, молодой человек! И вы весь. Ради всего святого, опустошите свой разум! Пробуйте еще раз. Вы безлюдный проулок. Вы дверной проем. Вы ничто. Вы невидимы для глаза, вы не привлекаете мысль. Там, где вы, нет ничего и никого.
Никт попытался снова: закрыл глаза и представил, что растворяется в потемневших камнях стены, превращается в ночную тень… Он чихнул.
— Отвратительно! — вздохнул мистер Пенниуорт. — Воистину отвратительно! Думаю, придется побеседовать с вашим опекуном. — Он покачал головой. — Что ж, перейдем к гуморам. Будьте добры перечислить темпераменты, которые ими определяются.
— М-м… Сангвиник. Холерик. Флегматик. И еще один. М-м… Кажется, меланхолик.
И так до самого урока правописания и сочинения с мисс Летицией Борроуз, девой сего прихода («Все дни свои дева не тронула мухи. Супруги, не будьте к науке сей глухи»). Никту нравилась и сама мисс Борроуз, и ее уютный маленький склеп, и то, что она легко отвлекалась от темы урока.
— Говорят, что на несве… неосвященной земле есть ведьма, — сказал Никт.
— Да, золотце. Только тебе туда ходить не следует.
— Почему?
Покойная мисс Борроуз бесхитростно улыбнулась.
— Там обитают люди не нашего круга.
— Но ведь это еще кладбище, правда? То есть мне туда можно, если я захочу?
— Я бы не советовала.
Никт был мальчиком любознательным, но все же послушным. Когда уроки закончились, он прошел мимо могилы Гаррисона Вествуда, пекаря, и мемориала его семейства — ангела с отбитыми руками, — однако не спустился на землю горшечника, а поднялся по склону туда, где после пикника тридцатилетней давности выросла большая яблоня.
Кое-какие жизненные уроки Никт уже усвоил. Пару лет назад он объелся незрелыми яблоками — еще кислыми, с белыми зернышками, — и жалел об этом несколько дней: кишки его сжимались от боли, а миссис Оуэнс долго читала ему мораль о том, чего не надо есть. Теперь он всегда дожидался, пока яблоки поспеют, и срывал не больше двух-трех за ночь. Правда, Никт прикончил все яблоки еще на прошлой неделе, но все равно любил забираться на дерево, чтобы подумать.
Он вскарабкался на свое любимое местечко в развилке ветвей и посмотрел на землю горшечника: залитый лунным светом луг колючих сорняков и некошеной травы. Интересно, подумал он, ведьма — это старуха с железными зубами, которая живет в избушке на курьих ножках, или худая, остроносая тетка с метлой?
У Никта заурчало в животе, и он понял, что проголодался. Вот теперь он пожалел, что уже съел все яблоки. Если бы хоть одно оставил…
Тут ему показалось, что вверху что-то есть. Он глянул раз, потом присмотрелся еще раз: яблоко! Красное и спелое.
Никт гордился своим умением лазать по деревьям. Вот и сейчас он ловко подтягивался с одной ветки на другую, воображая себя Сайлесом, который без труда поднимается по отвесной кирпичной стене. Красное яблоко казалось в темноте почти черным. Еще немного… Никт медленно подполз под самое яблоко. Протянул руку и коснулся красивого плода кончиками пальцев.
Попробовать это яблоко ему так и не удалось.
Раздался треск, громкий, как выстрел из охотничьего ружья: ветка под Никтом сломалась.
Никт очнулся от вспышки боли, острой, как ледяные осколки, и яркой, как долгая молния.
Он лежал в сорняках среди летней ночи. Земля под ним казалась мягкой и странно теплой, как мех. Падение смягчила куча резаной травы, которые смотритель кладбища регулярно вытряхивал из газонокосилки. Правда, в груди у Никта ныло, а нога болела так, словно он упал прямо на нее.